Генка замолчал и принялся разделывать вторую корюшку, а Чередникову почему-то показалось, что именно сейчас молчать и не надо – да и хотелось поскорее закончить этот странный разговор.
– Простите, батюшка, а кем же трудился отец Ирины Владимировны? – спросил Саша и тотчас осекся.
Генка на него поглядел как на прилюдно обделавшегося, поп – с удивлением.
До Шурика дошло, что в самом деле неловко получилось, но он нашелся:
– Послушайте, но если бы мы все знали, то не стали бы вас беспокоить…
– Справедливо, – одобрил поп, – прощения прошу.
– Так поведайте, что знаете, – деланно добродушно попросил Генка, бросив на Чередникова многообещающий взгляд.
– Я многого не знаю, – добродушно, но все-таки с некоторым напряжением проговорил поп. – Трудился Владимир Иванович по снабжению, еще с тридцатых годов, сперва в Ленинграде, потом в Москве, там заболел, потом и на пенсию вышел.
Замолчал.
– Точно ли все? – спросил Гоманов.
– Все, – подтвердил поп.
Тут вдруг, моргнув, погасло электричество. Было тихо, лишь молотил дождь за окном, в темноте весело потрескивали разгоревшиеся дрова, подмаргивали ярко-алые угли. Отец Валаам, встав, взял кочергу – Генка, как бы невзначай, сунул руку за полу, и Шурику показалось, что щелкнула отстегиваемая кобура. Впрочем, поп всего-навсего принялся шуровать в горниле, разбивая угли.
"И что интересно, только что чередниковские мысли разбегались, а теперь, когда возник теплый золотистый овал, образованный живым огнем, куда-то пропали все думы, а перед глазами стояли эти двое, как бы спаянные воедино. Оба лица резкие, причудливые, только поп светлый, яркий, как будто сам источник огня, а не отражение, покойно сложил руки на столе, Генка же – черный, как уголь, как темнота поглощающая, вытирал газеткой свои ужасно красивые, длинные, беспокойные пальцы.
Говорить «при свечах» совершенно не хотелось, но дело есть дело.