Бабье лето

Такое объяснение, понятное дело, гардеробщицу тетю Пашу удовлетворило.

Таня сидела на скамейке и, закрыв лицо руками, горько плакала. Сначала ей сочувствовали и гладили по плечам, а когда надоело – стали выговаривать: дескать, сама виновата – нельзя быть такой растяпой. Пошушукавшись, главный врач и старшая медсестра принялись утешать вопившую в голос гардеробщицу тетю Пашу. Кто-то из сердобольных вызвал милицию."

"Через полчаса приехал наряд – два молодых милиционера. Один опрашивал несчастную гардеробщицу, а второй – несчастную потерпевшую.

Тот, что опрашивал Таню, был молод, рыжеволос и светлоглаз. Звали его Белоус Иван Алексеевич. Он присел возле Тани на корточки и принялся успокаивать ее (поведение, нетипичное для старшего лейтенанта). Из всего сказанного Таня поняла одно: с шубой она простилась раз и навсегда. У нее началось удушье, и она стала громко икать.

– Истерика, – констатировал главный врач, и Тане сделали успокоительный укол.

Милиционер по фамилии Белоус взялся подвезти Таню до дома – куда ей, раздетой, на улицу? Он накинул на нее свою куртку и взвалил на себя, как раненого бойца.

Открыл дверь квартиры (руки Таню совсем не слушались), снял с Тани сапоги и уложил на диван. Таня мгновенно уснула – сказался стресс и успокоительный укол.

Через два месяца Таня стояла в загсе под руку с рыжим и конопатым лейтенантом по фамилии Белоус. И была уверена, что встретила главного мужчину своей жизни – нежного, ласкового и честного.

На следующий год Таня купила финскую куртку, вполне приличную, на размер больше – из-за беременности она уже не влезала в свою прежнюю одежду.

А лейтенант Иван Белоус втайне от жены копил деньги на новую шубу. По молодости лет он не очень понимал, что шуба – вовсе не главное. А может, и понимал, но очень хотел доставить любимой женщине радость.

Впрочем, у Тани теперь были совсем другие заботы.

Три нимфы на фоне моря

Первые пять дней я просто наслаждалась тишиной, покоем и одиночеством. Муж мне не мешал. Он тоже устал за прошедший год, так что желания наши вполне совпадали.

Год был тяжелый, очень. Еще в самолете договорились о том, что о делах – рабочих и семейных – не говорим хотя бы две недели. С глубоким вздохом на четырнадцать дней вынырнули из водоворота проблем и приказали себе не думать о них, чтобы потом, с тем же глубоким вздохом, опять занырнуть обратно. Но – с новыми силами.

При этом оба понимали утопичность этой договоренности. Да и мобильный не выключишь – в Москве остались мамы, дети и друзья.