Бабье лето

Тетка ее останавливала:

– Отдыхай, Тоня!

А мать смеялась:

– Не умею я этого!

Иногда, умаявшись, Надя ложилась днем с книжкой на раскладушку в сенях. Прочтя пару страниц, она засыпала и слышала сквозь сон, как мать извиняется за нее перед Пашей:

– Не сердись, что девка моя бездельничает.

– Что ты! – отвечала Паша. – Пусть побегает! Сколь еще в жизни пахать придется, сколь плакать!

Мать тяжело вздыхала:

– Такой бабий век.

И обе надолго замолкали.

Никогда Надя не чувствовала себя такой свободной и счастливой, как в то лето.

Тогда она засыпала и просыпалась с дурацкой улыбкой на лице. Весь мир был перед ней. И вся жизнь. Она отчетливо, словно это было вчера, помнила, как однажды рано утром, когда не спалось, вышла на крыльцо. Ярко светило солнце, и пронзительно и отчаянно пели птицы. Она потянулась, глубоко вдохнула еще прохладный воздух и почему-то засмеялась – громко, в голос. Надя протянула руку и сорвала с дерева большое зеленое яблоко с ярким оранжевым бочком. Надкусила его крепкую, хрусткую плоть, и ей на подбородок брызнула тонкая струйка яблочного сока.

Больше она к Паше не ездила. Рано, в восемнадцать, выскочила замуж. Через год родила дочку, а еще через два – сына. У свекрови была дача, семь соток и щитовой домик под Клином. Лето Надя с детьми проводила там. К тетке в деревню тогда ездила мать – одна или с братом Колькой. Они привозили оттуда сухие грибы, огурцы, яблоки и картошку. Потом Колька ушел в армию. Служил в Молдавии – да там, в Бельцах, и остался, предварительно женившись на местной красавице с нежным именем Аурика.

Матери теперь тоже было не до тетки, помогала Наде с ребятами, но каждый месяц она отсылала Паше по почте пять рублей. Говорила, что это для города мало, а для деревни «очень даже деньги».

Аркадий притормозил у обочины. Вышел, размялся и стал протирать лобовое стекло. Надя достала из багажника сумку, вынула термос, налила кофе и развернула фольгу с бутербродами. Аркадий съел бутерброд, выпил кофе, буркнул «спасибо» и сел в машину. Надя убрала остатки завтрака в сумку и села рядом.

Опять молчали. Надя посмотрела на мужа. Чужой человек. Абсолютно чужой. Словно нет за плечами двадцати семи лет брака, двоих детей, радостей и горестей, счастливых и тревожных дней, общих забот и общих праздников. В молодости она, наивная, думала: все пополам, все поровну. Глупая! Все оказалось совсем не так, а как в песне поется: «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду – я одна». И она свою «горьку ягоду» собирала и ела пригоршнями.