Старые соседи, еще видевшие Ларину мать, говорили, что она, Лара, точная ее копия – та же красота, легкая походка, звонкий смех, легкий нрав. Та тоже была веселая и разлюбезная, а вон что змея, прости господи, выкинула – дите малолетнее бросила. Жалели, конечно, и отца, мгновенно постаревшего и потускневшего, и старую горбатую Глафиру, тянувшую на себе весь дом, и ребенка. Ну при чем тут дитя? Ведь ни разу за все годы не приехала, стерва этакая! Правда терли все это в первые годы, а потом, как водится, забыли.
Лучезарную Лару-подростка, казалось бы, вся эта семейная трагедия и вовсе не коснулась, а так, прошла по касательной, мимоходом. Иногда, впрочем, накатывала на девочку мимолетная грусть от мысли, что у нее все не так, как у других. Но жизнь это явно не омрачало.
В школе Лара училась неровно – то пятерки сплошняком, по всем предметам без исключения, то вдруг двойки – и опять по всем предметам, даже самым любимым, например литературе и истории.
С Аннушкой Лара не дружила, а так, общалась по-соседски, два года разницы в этом возрасте – пропасть.
Лара уже красила густой, как вакса, тушью «Ленинградской» свои и без того длинные и тяжелые ресницы, предварительно изрядно поплевав в картонную узкую коробочку.
Аннушка смотрела на нее глазами, полными любви и восхищения, и все норовила пойти мимо низкой, обитой жестью, двери, которая вела из квартиры на черную лестницу. Вдруг появится Лара.