Распаляясь и от своих сарказмов, и от отвращения, которое он внушает моей подружке (а ведь и впрямь, господа, отвращение, вызываемое у нас порой некоторыми вашими причудами, распаляет вас еще больше), развратный сластолюбец доходит до экстаза и наполняет рот бедной девушки недвусмысленными свидетельствами своей мужественности. Не столь любезная, как та старуха, она менее чем через минуту извергнула из своего желудка все, что проглотила, а наш распутник, приводя себя в порядок, лишь усмехнулся сквозь зубы жестоким следствиям своего бесчинства.
Пришел и мой черед, но мне, в сравнении с предыдущими, выпал счастливый жребий. Я была определена истинному Амуру, и мне, после того, как я его ублажила, оставалось только удивляться, обнаружив в столь привлекательном юноше столь непривлекательные вкусы. Он приходит, раздевает меня, вытягивается на кровати, приказывает мне устроиться на корточках над его лицом спиной к нему и высосать из его, прямо-таки скажу, весьма скромного члена всю сперму и проглотить ее.
Я принимаюсь за работу и так ловко справляюсь с тремя делами зараз, что маленькая змейка вскоре выстреливает в меня весь свой яд, и пока я его глотаю, Адонис мой поступает таким же манером с моей мочой, вдыхая одновременно благовония, которыми одаряет его мой зад.
– По чести говоря, мадемуазель, – вдруг вмешался Дюрсе, – вы бы могли прекрасно обойтись и без разоблачений проказ моей молодости.
– Ах, вот оно что, – произнес, рассмеявшись, герцог. – Ты, едва теперь осмеливающийся даже взглянуть на манду, в былые времена заставлял поливать себя из нее?
– Что правда, то правда, – отвечал Дюрсе, – и я стыжусь этого.