– Подготовь таз с прохладной водой, хлопковые бинты принеси из комнаты, обеззараживающие средства, пинцет, всю аптечку неси. Живо, – отдаёт он приказ, поворачиваясь ко мне и снимая с себя пальто, отшвыривая от себя.
– Так, Мишель, скажи… отвечай честно, как это было и где ещё у тебя раны, – требует он, придвигаясь ко мне.
– Он кричал… обзывал тебя и меня… он порвал твои письма… они были моими, а он порвал. Я ударилась головой… потом ремень… как ты тогда… по плечу… и я упала… не удержалась и упала на вазу… она дорогая была… мама на аукционе купила… и я порезалась, а потом бежала… ноги, – бессвязно бормочу я, а он кивает, с каждым моим словом я ощущаю ярость, разрастающуюся в нём, но пытаюсь поднять руку, чтобы схватить его за плечо.
– Мистер Холд, – рядом появляется домработница и ставит перед ним всё, что он просил.
– Иди и звони Грегори, пусть живо едет сюда, – бросает Ник, и Лесли кивает, торопливо выходя из ванной комнаты.
Он пытается закатать рукава рубашки, но со злостью разрывает её на себе и отбрасывает в сторону.
Ник обмакивает бинт в воде и подносит к моему лицу, сосредоточенно обтирая его и всматриваясь.
– Он ударил тебя сюда, – гневно цедит он, дотрагиваясь до щеки. – Синяка не будет, только лёгкий и у виска. Он знал, как бить тебя, кто-то научил его делать удар с захлестом. Такие делают, чтобы причинить максимум боли и минимум следов оставить.
– Ник… не надо, – прошу я, а из глаз снова скатываются горячие слёзы.
– Он не имел права, Мишель. Ты моя… моя сильнейшая боль, – кривится Ник, шипя слова, проговаривая их с ненавистью и огромной яростью. – Я обязан защищать тебя, а меня снова не было.
– Нет… нет, Ник, я сама виновата, я напросилась…
– Это не причина, это не оправдание и не ищи их ему.
– Боже, Мишель, я должен, слышишь? Должен показать ему, что такое боль… твоя боль и моя. Тише, Тише, крошка, не плачь… не плачь, – баюкает он меня, прижимая к себе и целуя в волосы.