У Майкла руки чесались зарядить в эту постную рожу, взять его за грудки, встряхнуть как следует, вытрясти из него ответ — почему?! Почему ты, почему он с тобой, чем ты лучше?!
Он не мог, конечно, как бы кулаки не зудели. Приходилось отвлекаться. Когда алкоголь перестал помогать (он никогда, на самом деле, не помогал, только делал все хуже, и сейчас это было особенно остро — он, как увеличительное стекло, усилял тоску и отчаяние), Майкл перешел к отчаянным мерам — затащил к себе в трейлер девчонку из костюмерш, которая давно строила ему глазки, накинулся на нее так, что у самого в глазах темно было.
Не помогло. Мало того — в затуманенном алкоголем мозгу где-то под черепом сидел голос Эрика, повторявший, мол, да, знаю, парень, знаю, у меня было то же самое: хочу одного — трахаю другого. Другую, то есть. Так все и было у меня с вдовушкой. Смотрю на нее — а вижу другое лицо. И хоть застрелись.
Майкл готов был на стену лезть. Даже Питер заволновался, заметив, что с ним что-то не так. Спросил, что случилось — и Майкл разругался с ним так, что оставил его чуть не в слезах.
Сказал, что не собирается его нянчить, что хочет быть актером — пусть перестанет каждый день дергать, пусть почитает учебник по мастерству, на курсы сходит, своей головой подумает вместо того, чтобы бежать к нему за советом каждый раз, как споткнется.
Питер смотрел на него такими глазами, будто Майкл у него на глазах расчленил и сожрал котенка. Майкл сам понимал, что его несет, но остановиться не мог, пока все не выкричал.
Уже на полдороге возненавидел себя, но заткнуться не смог. Питер извинился, прежде чем исчезнуть — судорожно, едва слышно. Майкл был уверен, что тот сейчас куда-то заныкается и будет реветь. Раскаиваясь, обошел вокруг главного дома, но не нашел и следа Питера. Дальше искать не стал, плюнул, ушел к себе. Закрылся в трейлере, кинулся на кровать и так и лежал там, сунувшись мордой в подушку, кусая угол наволочки от бессильной ярости.
Так и заснул.
Утром понедельника Майкл проснулся абсолютно разбитый, с поганью во рту и в голове.
Так не могло больше продолжаться, он не мог больше этого выносить. Ему нужно было развеяться перед сьемочным днем. У него дрожали руки, сердце колотилось под горлом. Он почти задыхался. Ему нужно было прийти в себя — и он отправился седлать Джинджер, чтобы прокатиться в холмы и развеяться.
В конюшне пахло лошадьми и сеном. Джинджер, узнав его, потянулась за угощением. Майкл обхватил ее за морду, погладил, прижался к ней лбом.
