Майкл едва удерживался, чтобы не протянуть руку и не запустить ее Джеймсу в волосы, чтобы притянуть эту светлую голову к себе, поцеловать в висок, зарыться в эти лохмы носом, как делал это меньше суток назад — и вдохнуть запах его кожи, провести носом по краю уха. Пару раз, заглядевшись, он пропускал адресованный себе вопрос, и, смеясь, просил повторить его. Это было так сладко и горько одновременно, что он терялся в этих ощущениях, уплывал в них и не мог вернуться обратно. Мог только улыбаться, глядя на Джеймса, и продолжать шутить, даже когда вопрос был серьезным.
Полчаса пролетели, как одна минута, а Майкл не чувствовал себя уставшим. Он бы сидел так еще, говорил бы, смотрел бы на Джеймса. Но время вышло. Питер, скомканно попрощавшись, уехал. Майкл сейчас даже не мог бы сказать, лучше они ему сделали или хуже. Он не знал. Он не мог ни о чем думать.
— Поужинаем? — шепнул он Джеймсу.
— Приглашаешь? — тот поднял глаза.
Он вернулся — улыбающийся, острый на язык, со светящимся взглядом. И даже — почти — с кудряшками.
— Знаю одно место, — сказал Майкл. — Тебе понравится.
Место было «для своих». Простые смертные бронировали там столики за месяцы вперед, но таким, как Майкл, достаточно было сделать один звонок.
Через панорамные стекла был виден океан и далекий пылающий горизонт. Солнце закатывалось за облака, будто расплавлялось о линию океана, как кусок масла. Они сидели за столиком, в одинаковой позе, положив локти на стол и глядя друг на друга. Улыбались молча. Как легко сейчас было представить, что вот так у них бывает всегда.
— Что самое сложное в твоей работе?..
— Оставаться сфокусированным, когда нет настроения что-то делать.
— И что тебе помогает?..
— Дисциплина. Упрямство. Я знаю, что у меня есть цель, и я должен сделать к ней еще один шаг. Еще один. Еще.
— Разбиваешь большую задачу на маленькие?..
— Иногда. Или говорю себе: ладно, я работаю пять минут, и если ничего не получается — отрываюсь и иду гулять, чтобы переключиться.