Осень начиналась долго и муторно. Первое сентября, как Майклу казалось, растянулось на целый год. Минуты капали, как горячая смола на кожу, тягучие, тошно-сладкие. Ночью луна застывала в небе и не двигалась, сколько ты на нее ни смотри. Неохотно, медленно, будто дряхлая колымага, заползающая в гараж, подползло и началось второе. Такое же тусклое и унылое, как и первое. Майкл уехал на студию еще до рассвета, чтобы отвлечься и убить время. Съемки Неверлэнда подходили к концу. Площадка вся была в зеленых полотнищах: это потом, на экране, им нарисуют головокружительный Нью-Йорк с дирижаблями и воздушными кораблями.
Работа была тяжелой. Роль была простой. Майклу все время слышалось, как бы Джеймс подшлифовал тут и там предсказуемый диалог, думалось, как бы Шене предложил ввернуть в сцену что-нибудь эдакое. Как бы Питер импровизировал, прыгая со шпагой по корабельной палубе на краю «бездны» в полметра, из безопасности устланной зелеными матами.
Но здесь не было никого из прежней команды, был только он, Виктория и гроздь ярких звезд, исполненных рабочего энтузиазма. Майкл оглядывался назад, вспоминал Эрика и не понимал, когда это он успел так измениться. Роль Крюка в первом фильме казалась ему серьезной. Не драма, конечно — но и не пустышка. А сейчас Крюк казался ему марионеткой с ниточками. Он дергал за них — и кукла оживала. Но он сам знал, что это всего лишь фарфор, воск и дерево, и ничего больше.
Он впервые с нетерпением ждал окончания монтажа «Баллингари».
Засмотрелся — не заметил, как наступило четвертое.
Четвертого сентября у Джеймса была свадьба. Никакого чуда не произошло. Ее не отменили, никто не передумал, и Майкл не прилетел в Париж, чтобы ворваться на церемонию и сказать, что это он должен стоять там рядом с Джеймсом и улыбаться, а не какой-то другой мужик.
Единственное, что он в тот день сделал трезвым — отправил им с Винсентом корзину цветов. На поздравление его уже не хватило, отправил даже без стандартного пожелания всяческих благ.