Он открывал глаза и просыпался в чужой спальне, в кровати с балдахином из золотой парчи, в одном кроссовке, в наполовину расстегнутых штанах, с футболкой, залитой вином и сладким парфюмом. Он поднимал голову с черного сиденья лимузина, который катал его по городу, пока он спал. И если ему становилось тошно от самого себя, он просто пил больше."
"В одно из таких пробуждений он очнулся у себя дома — одетый, в постели, с огненной головой. Голова болела так, словно кто-то спилил ему череп и насыпал внутрь горячих углей, а глаза заменил печеными яйцами.
Он не помнил, какой сегодня день. Какой месяц. Что с ним было последние несколько дней?.. недель?..
Он приложил холодные пальцы к глазам. Любое прикосновение причиняло боль, но от холода становилось легче. Ему нужно было бы подняться, дойти до ванной комнаты и забраться в холодную воду, но это путешествие казалось настолько же нереальным, как путешествие пешком до Нью-Йорка.
Тихо раскрылась дверь, тихий шепот позвал:
— Майкл?..
Голос принадлежал Эвану.
— Что ты тут делаешь… — беззвучно отозвался Майкл.
— У меня запись диска с Лос-Анджелесским филармоническим оркестром. Как ты себя чувствуешь?
Эван на цыпочках скользнул по полу, присел на край кровати. Наклонился, тронул пальцами лоб. Вид у него был взволнованный.
— Ты меня пригласил, — сказал он. — Сказал, я тебе совершенно не помешаю, если остановлюсь здесь. Если тебе неудобно, я могу…
— Нет, — шепотом перебил Майкл. — Нет, оставайся. Все хорошо. Я просто…
— Ты просто выпил больше, чем нужно, — с ужасающим сочувствием сказал Эван.
Такой понимающий, такой деликатный, что Майкл почувствовал, как нос вдруг распух, будто по нему врезали кулаком. Глаза начало жечь, как от соли. Он разлепил губы, вдохнул. Горечь, гнездившаяся где-то там, под языком, подступила ближе, начала просачиваться медленным ядом наружу — в дыхание, на кожу сквозь поры, в слюну.
— Ты знаешь, что я любил тебя?.. — безнадежным шепотом спросил Майкл.
— Что?..