Мне приснился кошмарный сон, что я тебя потерял — просто обними меня, и прости, дурака, я буду слушать тебя — я не гордый, правда, я не мудак, я просто не знал, что все так обернется, — прости меня…
Майкл цеплялся за эту иллюзию, чтобы не вспоминать. Не давать памяти просочиться в сознание — лучше сойти с ума, чем помнить, нельзя помнить, надо верить — зажмурившись, истерически, как дети верят в рождественские чудеса, как в фей. Так и лежать, верить, не открывать глаз. В эфемерном, миражном не-знании. Пока ты не-знаешь — этот мир бинарен.
— Майкл!.. — голос Дакоты вырвал его из сумбурных метаний внутри своей головы. Он открыл глаза.
Дакота — бледная, ненакрашенная, с пучком волос на затылке, смотрела на него и улыбалась трясущимися губами. Схватила за руку, сжала.
— С возвращением, гребаный ты ублюдок, — прошептала она.
— Что случилось? — шепотом спросил Майкл.
Что-то определенно случилось, если вокруг была такая суета.
Дакота по-девчоночьи шмыгнула носом, села рядом, к нему, прямо на пол.
— Я знала, что с тобой что-то не так, — нервным от облегчения голосом сказала она. — Знала! У меня было чувство.
— Какое чувство? — шепотом спросил Майкл, запрещая своей памяти двигаться назад, в прошлое, отвлекая ее сиюминутным разговором, пустыми вопросами, разглядыванием двух бриллиантовых гвоздиков в ухе Дакоты.
— Что с тобой что-то случилось!
— Прости, — зачем-то сказал он.
— Майкл, — в поле зрения снова показалась девушка из службы спасения, двумя быстрыми движениями отлепила от его груди пластины дифибриллятора, — мы отвезем тебя в госпиталь.
— А обязательно?.. — замутненно спросил Майкл.
— У тебя была остановка сердца, — пояснила девушка. — Пару дней побудешь под наблюдением.
— Ясно, — сказал Майкл. — Ладно.
Безжалостная память вернулась, и он сдался ей. Всему, что он помнил, но хотел бы забыть. Глаза Джеймса в ту ночь — как синий экран смерти. Белое утро. Записка. Ярость.