Оно стояло, слегка расставив длинные ноги, с художественно разлохмаченной стрижкой.
Старое воспоминание накрыло его вдруг, без предупреждения.
Сквозь тонированное стекло с высоты он однажды видел похожий город. Цепочки огней, растекающиеся по улицам, как золотистый спрут. Красные огоньки машин — длинные штрихи в два ряда. Стеклянную громаду выставочного центра, схваченную прожекторами.
Бирмингем.
Он попытался отбросить от себя воспоминания, картинками возникающие перед внутренним взором, вспыхивающие в голове звуками, образами, чувствами.
Майкл глянул на банку ледяного тоника, невольно удивился, осознав, что в руке нет бокала. Что он не «там», а «здесь». Будто время стремительно закрутилось в спираль, как водоворот, затянуло его в круговерть лет, пронеслось перед глазами мутными пятнами лиц — и вышвырнуло на берег. Ему только что было двадцать — и вот ему уже тридцать, и он звезда, и город другой, и он сам другой, и за спиной — не Джеймс, а Виктория, девушка с обложки, девушка-мечта.
Кто же знал, что в итоге Джеймс окажется таким мудаком?
Майкл поболтал тоник в банке, глотнул, морщась от пузырьков.
Срок, назначенный отцом Джеймса, истёк пять лет назад. Когда на внутренних часах стрелки остановились, отсчитав тысячу восемьсот дней, Майкл превратился в слух. Он ждал чего угодно. Оклика. Звонка. Письма. Смс. Сейчас, завтра, через неделю. Не сегодня? Наверное, завтра. Завтра, точно. В ближайшее время. За пять лет Джеймс должен был закончить свою Сорбонну и не зависеть от содержания отца.
Он ждал. Вздрагивал от телефонных звонков, подрывался на чириканье в мессенджере. Разыскал бы сам, написал бы сам, если б мог — но не мог. У старшего Сазерленда было условие: Джеймс сам должен выйти на связь. И Майкл ждал, не теряя надежды.