Из всей техники осталось только две машины: «КрАЗ», тот самый, из которого мы со Слоном увидели стабилизатор, и мощный шестнадцатитонный кран на базе «КрАЗа». Мы забрались к знакомому водиле. Он сидел и вздыхал.
— Говорят, кроме меня — некому… — сказал он тоскливо, хотя мы его ни о чем не спрашивали, — а я боюсь. Вот ни капельки не стыдно — боюсь. Я
вообще-то возил уже, не такую, поменьше, но тогда не боялся…
— Ты бомбу повезешь? — спросил я, хотя уже все понял. Он только кивнул.
— Куда?
— На карьер, тут километра три-четыре, да еще вниз, по серпантину с километр…
Посидели, помолчали, дождь барабанил по кузову, по стеклам, по капоту хотелось спать.
— Слушай, — спросил я Петьку, потому что отчего-то казалось — сегодня он врать не будет, — ты и вправду царь или все-таки из детдома?
— Я солдат российской, — ответил Петька солидно, — а что царем был, так забывать уже стал про то…
— А помнишь, ты «дедушек» по-блатному отбрил? Это как, из семнадцатого века приехало?
— У Дроздова научили… — пробубнил Петр.
— Слушай, — спросил я, уже убежденный, что он не врет, — а ты совсем не жалеешь, что больше не царь?
— Жалею, конечно, — криво усмехнулся Петька, — для вашей-то жизни негож я царить-то.
казнокрадов, лихоимцев жадных. Бояр трепал, священство не больно жаловал, прости, Господи, душу грешную… Может, я и до коммунизма бы додумался, а?
— Феодализм ты строил, а не коммунизм! — сказал я резко.
Водила проснулся и вылез за малым делом из кабины. То ли ему вслед за малым еще какое-то дело понадобилось выполнить, то ли еще что, только он отвалил куда-то в темноту и исчез.