И немножко цар-рапать!
И с этими словами Викина лапка пробралась мне под майку, постукала пальчиками по груди, нежно ущипнула и покрутила сосок — до сих пор не пойму, на хрен они нам, мужикам, оставлены! — а затем шаловливо поскребла ноготочками ребра. Ногти у нее были коротко подстрижены, и царапульки получились неболезненные, а очень даже приятные.
У меня разыгралась левая рука, она взялась расстегивать Викин халатик. Р-раз — пуговка! Два — другая! Три — третья! Халатик распахнулся, Вика ворохнулась и прошептала:
— По-моему, как раз сегодня тот самый день, когда ты насилуешь случайных попутчиц…
Если б я был нормальным, тут же сделал бы вывод, что этот прикол мог храниться только в Танечкиной памяти, потому что Ленка его не знала.
— Ага-а… — пропела она. — Какой тут пыжик! Ой, какой пыжик!
И это было из Танькиного лексикона.
— Ах ты, баловашка! — проурчал я, проведя ладонью по Викиному животику, точнее, по шерстяной юбке, под которой он скрывался.
— Ну, ты и капустка… — прошептал я Вике в ушко, не позабыв щекотнуть языком мочку уха. — Семьдесят семь одежек — и все без застежек.
— Захочешь — очистишь, — не переставая поглаживать «пыжика», пробормотала она и провела губками по моей щеке.
Я тоже ущипнул ее губами за щечку, поелозил рукой по плоскому, даже в расслабленном состоянии крепкому животику, мизинцем пощекотал пупок, а потом заполз сразу под две резинки: трусиковую и колготочную. Под пальцами волнующе зашелестели жесткие путаные волосики.
— Ты тоже колючка небритая… Елочка-метелочка… — прикасаясь губами к уголку ее глаза, проворковал я.