А Никколо — консильери, потому что у него другие достоинства. Он играет в долгую игру. Он продумывает схемы, которые не видны остальным. Он стратег.
— Так что же, я должен просто кланяться, шаркать ножкой и делать все, что он скажет?
Дарио раздраженно вздыхает.
— Дело не в том, что ты не можешь возразить. Я хочу, чтобы ты всегда высказывал свое мнение. Но мне нужно, чтобы ты делал это с уважением. Если бы ты был саро, работающим на другую семью, с которой не связан кровным родством, ты бы обращался к их консильери так, как ты обращаешься к Никколо?
Он прав.
Если бы я устроил в другой семье такое же дерьмо, как в нашей, это означало бы быстрое понижение в должности.
Может быть, даже пулю в затылок, чтобы всем остальным неповадно было.
— … нет, — признаю я.
— Проблема в том, что ты обращаешься с Никколо так, будто он твой младший брат, который командует тобой, а не консильери твоего Дона.
Дарио прав. Он всегда был старшим, и я всегда уважал его. Большую часть своей жизни я хотел быть на его месте.
Но я не там. И смирился с этим.
Но Никколо…
Я все еще вижу в нем раздражающего семилетнего ребенка, который отвечал «НА САМОМ ДЕЛЕ…» всякий раз, когда я что-то говорил.
— Вот что я должен был тебе сказать, — заканчивает Дарио.
— … хорошо, — угрюмо соглашаюсь я.
Я знаю, что все, что он говорит, является правдой…
Но меня не покидает ощущение, что это один из тех случаев, когда отец отчитывал меня за какую-то глупую ошибку и говорил: — почему ты не можешь быть таким же, как твой старший брат?
Дарио смотрит на меня.
— Что происходит?
— Ничего, — говорю я.
— О, что-то определенно есть, — произносит он с долей юмора. — Я тебя знаю.
— Просто я не такой, как ты, — сердито отвечаю я. — Я не абсолютно идеален.
Дарио разражается хохотом.
Что самое шокирующее из того, что он может сделать.
Мой старший брат почти никогда не смеется.
Я удивленно смотрю на него."
"— Ты думаешь, я такой? — спрашивает он. — С тех пор, как я стал Доном, облажался во всех возможных смыслах.
Фаусто — наш дядя, и был консильери нашего отца на протяжении более двадцати пяти лет. После смерти отца он стал главой собственной семьи.