Нужно, чтобы его видели на улице, там, где его народ, а не прячущимся в амбаре… Она говорит, что его фильм должен быть эпического масштаба; все остальное не произведет впечатления. А монтаж она сделает, когда вернется в Тбилиси.
— Ага, конечно. Поспорить могу, что он на это не купится.
— Она должна попробовать. — Он вздохнул. — Он нормально обращается с такими, как мы, только до тех пор, пока мы ему нужны. А как только мы перестаем быть ему нужны, или как только мы его чем-то обидим…
— Мы становимся историей?
Паата кивнул.
— Не так давно он перерезал французскую съемочную группу… — Он поднял голову. Он услышал что-то такое, что ему не понравилось. — О, черт… Он говорит о спутниковой антенне. Он знает, что мы можем выбраться отсюда живыми.
Его глаза беспокойно забегали между нами и Наной.
— Она настаивает на том, чтобы снимать в деревне, а не здесь… Она пытается дать нам шанс избежать смерти, я уверен.
Я снова глянул на Акаки. Он стоял с поднятой рукой, готовый снова ударить ее.
— Что он ответил?
— Это неприлично.
Голос Пааты совсем сник.
— Протащилась от этого?
Паата печально улыбнулся и кивнул.
Нана отвернулась. Она знала, когда нужно замолчать. Акаки пнул ее на прощание в поясницу. Это уже, должно быть, агония, но она изо всех сил стремилась не показывать этого.
Она прохромала оставшиеся несколько метров до лавки.
— Договор такой… — левая часть ее лица была багрово-красной и распухла, — никаких предварительных записей.
Паата заколебался. Он знал, что в ее распоряжении не хватало одной вещи. Я схватил его, когда он встал.
— Не спеши, дружище.
— Нет, — Нана была непреклонна, — включай оборудование и настраивай связь.
Теперь мы все поняли.
У Акаки еще что-то на уме. Он сновал туда-сюда, словно раненый зверь, а двое его подхалимов следовали за ним по пятам. Вблизи он казался еще более отвратительным, чем на расстоянии. Ему, вероятно, не было и сорока, но выглядел он старше, возможно, еще и из-за четко проступивших оспин на побритых щеках.