Теоретически таких комбинаций около миллиона, но самое привлекательное в старых отвратительного качества цилиндрах было то, что необязательно набирать цифры абсолютно точно: плюс-минус две цифры и замок все равно открывался, что уменьшало количество возможных комбинаций до восьми тысяч. Не то чтобы это было как два пальца об асфальт, как любил говорить Чарли, но тем не менее, даже работая так же медленно, он должен был успеть перебрать их все за пару часов. Однажды он рассказывал мне, что никогда не задумывался над тем, что делает, просто переключал цифры на автопилоте.
Он наклонился ко мне:
— День рождения?
Он не спрашивал меня об этом после похода в книжный, но в этом и не было необходимости. Если бы я не смог узнать день рождения База, я бы ему сказал.
— Двадцать два — десять — пятьдесят девять.
Он снова принялся вращать цилиндр: двадцать два против часовой стрелки… десять по часовой… пятьдесят девять против…
Почему-то это было самой популярной последовательностью движений.
Я вдруг осознал, что у меня перехватило дыхание.
Ничего. Никаких звуков. Рычаг не упал. Не было смысла поворачивать ручку, так как не было слышно, как болты задвинулись в дверцу.
Чарли принялся набирать эти цифры в разной последовательности, варьируя при этом и направление, в котором он их набирал.
После дюжины попыток он попробовал двадцать два против часовой стрелки, пятьдесят по часовой и двадцать два против часовой.
Из двери раздался тихий щелчок.
Чарли посветил фонариком по полу вокруг сейфа, желая убедиться, что он ничего там не оставил.
Я бы уже мог открыть сейф за это время, но существовал определенный протокол, которого нужно было придерживаться. Эта честь принадлежала Чарли.
После того как он убедился, что все упаковано обратно в рюкзак, он повернулся. И потянул ручку вниз. Болты задвинулись на свои места, и дверь с тихим металлическим скрипом отворилась.
Чарли все еще держал в зубах маленький фонарик, засунув голову в сейф.
Чарли даже камера не нужна была, чтобы запомнить, как лежала эта папка; он достал ее и передал мне. Быстрый луч фонарика осветил около двадцати страниц бумаги, исписанных на языке скрепок.
Выглядело не очень внушительно, но, очевидно, стоили они кому-то двести тысяч долларов США.