– Где вы?
Какой же хреновый испанский у этого парня! Чем он, интересно, занимался все четыре года в академии? Только пиво пил и по бабам шлялся? Нельзя же так, честное слово.
– «Центральная», это «Почтальон», – сказал я, застонал и выругался. – Если навигатор не врет, я в полукилометре к юго-западу от поляны.
– Вы один?
– Да.
– Что случилось?
– Ногу повредил, черт возьми! – Я охнул от боли. – За десять минут постараюсь дошагать. А где вы?
– На подлете. Поторопитесь.
– Постараюсь, – пообещал я.
Сначала послышался треск двигателей, потом показалась вертушка.
В тот раз произошло самое страшное. На нашу часть как кирпич на лысину свалилась высокая комиссия аж из самой Москвы. Кто служил, поймет. Это когда куча вальяжных «боевых» генералов и перспективных полковников, утомившихся маршировать по паркетам, вырывается из душной Москвы, чтобы как следует оттянуться в суровых боевых условиях.
Нам тогда приказали возвращаться своим ходом. Свободного транспорта для эвакуации одного «двухсотого», парочки «трехсотых» и шестерых уцелевших пацанов, измотанных и голодных, просто не оказалось.
Мы дошли, вернее сказать, доковыляли, всего-то за двое суток. Весело, с песнями и без происшествий, не считая того, что один из «трехсотых» на вторые сутки заделался «двухсотым». Помню, ротный тогда не мог смотреть нам в глаза. Ему было стыдно. А вот комбату – почему-то нет.
Из вертолета выпрыгнул человек, пригнулся и скачками понесся в сторону.
– «Почтальон», вы где?
Ответ напрашивался сам собой, причем в рифму, но я сдержался. Серьезнее надо быть, товарищ подполковник.