Наконец «шпильки» коснулись ровного бетонного пола, и Марина почувствовала себя увереннее. Но ненадолго. Четыре плохо различимые в сумраке фигуры направили на нее Г фонари, освещая волосы, лицо, ноги... Пятна света, словно липкие пальцы, бегали по телу, будто стараясь заглянуть под одежду.
– Хорошую бабу привел! – За гортанным возгласом Последовал одобрительный гогот четырех глоток.
Ильяс угрожающе крикнул что-то непонятное, и гогот смолк. Фонари развернулись и, уперевшись в бетонные плиты пола, двинулись по идущему под уклон туннелю.
– Где Вася? – севшим голосом тихо спросила девушка.
– Там, впереди. – Ильяс обнял ее за плечи, увлекая вперед. – С ним все в порядке. Просто наш старший хочет, Чтобы ты рассказала ему про эту бомбу подробней.
– Я же тебе уже рассказывала!
– Он хочет сам разобраться. Ведь отсюда до Кремля далеко, да? Как же тогда достанет? Может, еще что-то спросит. Тебе же не трудно ответить!
Объяснение было правдоподобным, но Марина в него не поверила. Впрочем, деваться было некуда.
Ильяса действительно обременяли тяжелые раздумья. Ему не нравилось то, что должно было произойти. Во-первых, он обещал девчонке, что все будет нормально. Во-вторых, она ему не чужая, в сердце осталось теплое чувство, которого он не испытывал к другим «дыркам». В-третьих, именно ее информация помогла примириться со своими.
Но Магомет тоже прав: в таком серьезном деле свидетелей быть не должно.
До расстрела у «Агата» он бы мог попросить Магомета найти компромисс; отправить девчонку за границу или на родину в какое-нибудь горное село, пусть поживет с годик, пока все утрясется... Но сейчас отношения между ними только-только восстанавливаются и перечить никак нельзя! И с ребятами конфликтовать нежелательно, если ее просто пристрелить, они недовольны останутся, им забаву подавай... А девке лишние муки...
Ильяс Бузуртанов имел на душе немало грехов, но никогда не давал им оценку, да и вообще не задумывался ни над чем.
"«Еще подумает, что я из-за денег, – обожгла внезапная мысль. – Из-за паршивых двадцати тысяч! Да, так и подумает...» Ему стало нестерпимо стыдно, как тогда, за оскверненным столом в ресторане.
Скороходов в то же самое время думал о Марине. Уже, наверное, добралась до дома, поставила чайник, забралась с ногами на тахту, закуталась в плед.