Акция прикрытия

За отца надо мстить, а кто это сделает, кроме старшего сына? И мать, и дядья, и все родственники его одобряют и поддерживает, соседи и знакомые тоже одобрят, пацаны-сверстники завидовать станут…

Он старательно тренировался дома перед зеркалом: освобождал висящую на перевязи руку в гипсовой трубе и быстро разворачивал в сторону воображаемого Пашаева. Потом дядя Иса вывез его в лес, чтобы научить стрельбе.

— Давай в это дерево. После первого я на тебя кинусь. Успей хотя бы три раза…

Магомет очень старался, но произошло непредвиденное: после первого выстрела пистолет отказал, и дядя Иса, изображающий солдата конвоя, легко его обезоружил.

Оказалось, что в гипсовой трубе нет места для вылета гильз, поэтому затвор заклинило. А единственная выпущенная пуля в цель не попала.

— Так не пойдет. — Дядя был очень обескуражен. — Надо что-то думать…

Иса думал два дня, а на третий принес видавший виды, со стертым воронением наган.

— Он гильзы не выбрасывает, и движущихся частей нет — потому надежней… Только курок тяжелый.

Ну-ка попробуй — хватит силы?

Рука у Магомета была сильной, четыре раза он щелкнул курком довольно легко.

— Годится, — одобрил дядя. — Теперь попробуем по-настоящему.

На этот раз стрельба шла без задержек, Магомет успел пальнуть дважды, а когда Иса предварительно взвел курок, то даже трижды, при этом две пули попали в дерево.

— Нормально, — заключил Иса. — Старайся ближе к сердцу. Револьвер, скажешь, нашел."

"Суд шел три дня. Вяло давали показания свидетели, зачитывались какие-то документы, выступали прокурор и адвокат.

Не особенно вслушиваясь в происходящее, все три дня отрешенно сидел рядом со скамьей подсудимых сын потерпевшего — мальчик с жестко сжатыми губами и напряженным взглядом, время от времени поправляющий на перевязи сломанную руку. Иногда он смотрел на подсудимого, и тогда Энвер Пашаев ерзал на жесткой скамейке и отводил глаза в сторону. Магомет ждал приговора. Если убийцу приговорят к расстрелу, справедливость свершится без его участия. Если же нет… Он не испытывал ненависти к наголо остриженному Энверу, но и жалости не чувствовал. То, что ему предстояло сделать, он готов был исполнить по чувству долга и трезвому расчету, а не по велению эмоций.

Когда читали приговор, все стояли. Процедура была долгой и утомительной. Вместо того чтобы сразу сказать — расстреляют Пашаева или нет, судья монотонно повторял то, что многократно говорилось в зале, что все и так знали и что никого не интересовало. Наконец дошла очередь до главного.