Как только врач оставляет нас наедине, тактично сославшись на необходимости прислать узиста, он подается ко мне и крепко сжимает руку. Я только сейчас замечаю, когда он вытирает мою щеку пальцами, что вся зареванная уже. Мы смотрим друг другу в глаза и молчим, потому что и без слов все понятно.
А потом, когда по смазанному холодным липким гелем животу скользит пластмассовый джойстик, комнату решительно и громко наполняет сердцебиение. Сердцебиение нашего малыша. Он еще совсем крохотный, меньше пуговички, но уже занимает все мое сердце.
Мы выходим из клиники, словно пьяные, пошатывающиеся от новости, перевернувшей нашу жизнь, от такого внезапно свалившегося счастья. Тогда я еще не понимала, насколько все изменится. Впереди будут долгие месяцы ожидания, новые эмоции и чувства, перестройка организма, игра гормонов, токсикоз, тонны литературы, которые мне предстоит изучить. Я еще не знаю, что на самом деле ношу под сердцем не одну, а две жизни.
Когда по прошествии восьми месяцев я почувствовала первые схватки, лежа в нашей постели поздним вечером, он был рядом. Он теперь всегда был рядом, не давая мне шанса усомниться в том, что я все сделала правильно, словно бы компенсируя нашу разлуку длинною в семь лет.
Алан не согласился выйти из палаты на время моих родов, как я его ни просила. Не хотела рожать при нем, выворачивая в буквальном смысле наизнанку всю суть женского бытия. Но какое там. Он держал меня за руку, когда было совсем больно в схватках, обнимал, когда тело била мелкая дрожь от эпидуральной анастезии, молился и плакал, когда наши младенцы увидели свет… Сомнений в том, как их назвать, не было. Так у меня снова появились Айза и Роберт.