Арестант

Но активных шагов в поддержку Серегина не сделал никто, кроме его товарищей по агентству журналистских расследований. Они написали петиции в прокуратуру и начальнику ГУВД. Они начали нажимать на все доступные им рычаги… Все было бесполезно! Даже в редакции «молодежки» они не нашли поддержки. А когда главный редактор, который не забыл финал своего последнего разговора с Андреем, собственноручно написал на него разгромную отрицательную характеристику… все стало ясно: официальной помощи от родного коллектива не будет.

Сашка Разгонов негодовал, бегал по кабинетам с петицией. Рассказывал, что Андрея уже пытались подставить — подбросили ему пакетик с анашой… Коллеги кивали, сочувствовали, но подписи под петицией ставить не спешили. Понимаешь, Сашка, — говорили они, — тут дело-то такое… тонкое. Главный негласно дал команду не подписывать… Понимаешь, Сашка, я-то лично за, но…

И еще был в Питере один человек, который негодовал по поводу действий ментов — Говоров Виктор Палыч. Антибиотик.

Несправедливость ментовская привела Палыча в бешенство. Еще бы! Писарчука закрыли, но закрыли… в красную хату!

— Мудаки! — орал Антибиотик. — Кто же лоха, мужика, к красноперым сажает? Что ему в хате мусорной нужно?

В гневе Палыч даже хотел кое-кому позвонить… вовремя одумался. После выстрела в Кудасова он все время ощущал некую опеку. Нельзя было исключить даже прослушивание телефонов.

Он не стал никому звонить. Подумал, что все равно достанет писарчука. Не в Крестах — так на зоне…

…Прошел месяц с того дня, как Андрей Обнорский перешагнул порог красной хаты.

Всего один месяц. Много это или мало? Абсурдный вопрос, изначально не имеющий ответа… Время в тюрьме течет для каждого в своем режиме, но любой зэк посидевший скажет вам: оно течет по-другому. Не так, как на воле. А для натуры деятельной, кипучей ритм тюремной жизни, тягостный и однообразный, вообще противопоказан… Нередко случается так, что именно энергичные люди ломаются быстрее других. Становится сиделец задумчив не в меру, впадает в депрессию. А в один из вечеров вдруг — о! — повеселел. Глаза прояснились, тоска в них исчезла. Ну, думают сокамерники, вроде отошел. И находят его утречком на пропитанном кровью матраце с намертво зажатым в руке стальным супинатором или отточенной алюминиевой ложкой.

…Отмучился! Сам себе амнистию подписал. Теперь ни вертухаи, ни следак, ни суд народный над ним не властны…

Андрей Обнорский сидел легко.