Она укрылась пледом и бездумно смотрела в окно. Штормовой ветер с Балтики хлестал по стеклу… Ветер пришел с востока, оттуда, где за сотнями километров темной воды лежал город Санкт-Петербург. Оттуда, куда улетел сегодня странный и любимый человек.
Она вспоминала, как он уходил, прихрамывая на левую ногу. И как она надеялась, что он обернется… Шумный аэропорт Арланда жил своей жизнью. Андрей уходил. Он улетал в мертвый город на севере мертвой страны. Как ей хотелось, чтобы он обернулся. Она молила Бога, чтобы он не оборачивался! Почему-то казалось: если он обернется, то обязательно погибнет.
Ее начала колотить дрожь.
Застонал в каминной трубе ветер. Захлебнулся. Затих. Вздрогнуло оконное стекло, вздрогнуло размытое в нем отражение.
Чье? Питерской криминальной баронессы? Гражданки Израиля миллионерши Рахиль Даллет? Или сиделицы из Крестов?
Вдовы!… — прогудел в трубе ветер. — Вдовы трех мужей.
Это не я!…
Ты, — оскалилось отражение в стекле, — ты.
И засмеялось, захохотало, выплевывая на ковролин гостиной зубы, подмигивая пустыми глазницами.
Я не хочу!…
А кто же тебя спрашивает, вдова?
Я не вдова, у меня есть Андрей. Он улетел. Но он вернется…
Когда же он вернется, вдова?
Я… я не знаю. Он позвонит, он скоро позвонит…
И зазвонил телефон. Замурлыкал сыто, поскреб лапой по столику, выгнул спину.
Катя стремительно метнулась с дивана. Упала — мешал укутавший ноги плед. Выругалась по-русски, схватила трубку сработанного под старину «Эриксона»:
— Алло, Андрей, алло!
— Guten Abend, Frau Dallet.
— Что? — спросила она ошеломленно, непонимающе. Ветер завывал. Бывший советский спецназовец полз по мокрой траве, сжимая трофейный нож. Освобожденный по изменению меры пресечения предприниматель Говоров говорил о достоинствах вина «Хванчкара». Питерский журналист Серегин-Обнорский в одиночестве пил водку на кухне своей однокомнатной квартиры.
— У вас все в порядке, Рахиль? — спросила трубка по-русски после паузы.