— Неужто это ты пришел, Лука? — угрюмо спросил император, скрывая радость.
— Ты стал велик и могуч, август, — совсем недипломатично усмехнулся бывший дипломат, сбрасывая черную хламиду. — И тебя тоже трудно узнать, потому что и ты состарился.
— Да, мы оба немолоды… Где ты ныне обитаешь, Лука?
— В провинции твоей, август. Вдали от Ромея и великих дел, среди книжников и фарисеев Иудеи.
— Я не ссылал тебя…
— Нет, август, я сам туда ушел, по зову сердца.
— Можешь вернуться в Ромей, — позволил император.
— Пожалуй, я вернусь, только нескоро и не один приду, а с истинным учением, чтобы спасти тебя.
— Эх, знать бы, отчего спасаться!..
— Как от чего? От тьмы и заблуждений! — вдруг засмеялся Лука. — Тебе ведь жаль отросшего пальца? А этот черный Гавардал хочет вновь отрубить его! Ведь он думает о вмешательстве дьявола!…
Подслушать их разговор бывший консул никак не мог, поэтому Юлий подался вперед.
— Кто ты?
— Я предтеча твоих будущих великих свершений, август. А пока что странник."
"Под неряшливым монашеским саваном у Луки оказались одежды ослепительной белизны, и от их сияния он преобразился, представ благородным, седеющим патрицием.
— Откуда ты узнал… о моем пальце?
— Это совсем нетрудно, август. Если б ты знал, кто мой учитель, не спрашивал бы.
— Зачем ты пришел ко мне? — спросил Юлий, ощущая неясный страх.
— Чтобы напомнить о прошлом и будущем.
— Я не хочу вспоминать время, когда жил в грязи и мерзости.
— А как сейчас живешь? Убогая келейка, аскетизм, смирение плоти и ожидание кончины? А как же предначертания судьбы, которые тебе открыли авгуры? Ты мыслил править миром! Неужто Марман дух твой укротил, петлю надев на шею? Или Гавардал?
— Тебе лучше уйти, Лука.
— Но ты ведь не хочешь, чтобы я ушел? Я тебе интересен.
— Пожалуй, ты прав… Только я не желаю обсуждать с тобой мое отношение к господу. Ты всегда был предвзят к Марману, впрочем, как и к другим богам.
— Это потому, что я обрел истинную веру и истинного господа.
Как и многие молодые эллины, прошедшие новую философскую школу, Лука всегда подчеркивал свои атеософские воззрения, не признавал ни своего Зевса, ни Митру, а о Мармане говорил, что это объедки, брошенные рабам с господского стола.
— И кто же твой господь? — спросил император.
— Ты еще не слышал о нем, август, — вдруг проникновенно молвил Лука. — Но скоро услышишь. Мы называем его Спаситель, а имя ему — Иешуа. Я ученик его.
— Не поздно ли тебе учиться?
— Да и тебе пора, август. Дни владычества Мармана сочтены.