Жру, чтобы запомнить. Чтобы она тоже запомнила.
— Боишься, Лена? — тихо спрашиваю. — За себя боишься?
Она едва заметно качает головой.
— Дура, — выплевываю. — Дочь я не обижу. Она моя. А свое я берегу.
— Нет, она… моя… — хрипит эта упрямая коза. — Пусти…"
"— Хочешь, чтобы дочь осталась с тобой? — спрашиваю, а сам чувствую, как меня затапливает тьма. У каждого из нас есть темная сторона. Даже у самых образцовых праведников. А я и вовсе не идеален. Хотя, конечно, понимание того, какие должны быть границы, у меня есть.
Но сейчас я будто открываю дверь туда, где живет та часть меня, которую лучше никому не видеть.
Лена, сама того не зная, разбудила эту тьму. И теперь та жаждет жертву.
— Хочу, — шепчет моя женушка. И я скалюсь — ответ знал и так. Потому и спросил.
Чуть ослабляю хватку на ее тонкой шее. Сжать бы ее посильнее за то, что скрыла дочь. Но не могу. И не только потому, что ребенку мать нужна. Но и еще что — то тормозит. Хочется причинить ей боль, но одновременно с этим что — то противится.
— На что готова ради этого?
— 20 Лена —
Реакция Армана меня пугает до дрожи. Он в куда большей ярости, чем был, когда пришел обвинять меня в шпионаже.
Словно наличие дочери на порядок важнее для него, чем какие — то слитые данные.
А когда я чувствую на шее его грубый захват, то реальность превращается для меня в нечто смазанное.
Липкий страх расползается под кожей, провоцируя выброс адреналина. Ладонь на моей шее мешает дышать полноценно, а полный ярости взгляд, кажется, вот — вот меня испепелит.
— Хочешь, чтобы дочь осталась с тобой? — спрашивает Нечаев, а у меня перед глазами начинают плясать цветные пятна.
Господи, о чем он? Как можно задавать такие вопросы матери?
— Хочу, — отвечаю из последних сил, стараясь не терять связи с происходящим.
Арман скалится — и мне кажется, он сейчас безумен в своей боли и ярости. Впервые я его по настоящему боюсь. Не злюсь или опасаюсь его упрямства. Нет, я искренне боюсь этого мужчину — ведь на дне его глаз танцуют безумие и боль.
— На что готова ради этого?
“На все”, — мелькает у меня в голове. Но вслух произнести не могу. Лишь бессильно шевелю губами.
— Придется постараться убедить меня в том, что не стоит избавляться от тебя, — рычит Арман, приближая лицо к моему.
Его ярость оглушает, выжигает воздух, схлопывает реальность до этой маленькой кухни. Он словно дикий бешеный зверь, который рвет за свое потомство.