Коль скоро я прикован к постели, мне обещали, что посетители будут стучаться, прежде чем открыть дверь моей комнаты, проявляя таким образом уважение к моему увечному состоянию. Мой отец заверял меня, что…
Лука, раскрыв рот, смотрел, как тушуется и краснеет от смущения монах, уже готовый просить прощения за беспокойство. Джорджио сопровождал свою речь уверенными жестами уродливой руки и выглядел в эту минуту как истинный «король-солнце». Брат Луи выразил надежду, что отец Джорджио не будет поставлен в известность об этом досадном недоразумении и не решит, что с его сыном здесь обращаются недостаточно почтительно.
Сконфуженный и перепуганный брат Луи удалился, позабыв перестелить Джорджио постель и вымыть его. От одной мысли, что по его вине монастырь может лишиться такого важного гостя, а заодно и дотаций его отца, бедного монаха бросило в холодный пот.
Лука зажал рот рукой, чтобы не расхохотаться в голос. Джорджио приободрила эта маленькая победа, но она отняла у него все силы, хотя он старался не показывать этого.
– Ты был просто великолепен! Я никогда ничего подобного не слышал. Ты раздавил его в лепешку. Черт побери, ты настоящий артист…
Лука метался взад и вперед по комнате, подражая высокому, хрипловатому голосу Джорджио и то и дело разражаясь оглушительным хохотом. Он смеялся до слез.
– А твой отец и впрямь большая шишка? Правда? Когда ты сказал про него, брат Луи чуть не обделался.
– А я вот обделался, так что позови его.
– Ты занятный. Ни один нормальный человек не станет платить деньги, чтобы держать здесь кого-нибудь! Ну и горазд же ты врать! У тебя это получается даже лучше, чем у меня…
– Самая блистательная ложь, кретин, – это та, в которой есть доля правды.
Лука подтащил поближе бадью с водой и сказал, что уж лучше сделает это сам, чем позовет сюда старого болвана. Он решительно отбросил в сторону простыню и впервые увидел хрупкое, уродливое тельце Джорджио. Из-за искривленного позвоночника одно плечо у Джорджио было выше другого, а ссохшиеся ножки были не больше, чем у трехлетнего ребенка.