Сегодня дядю больше интересовали не события в пустыне, а записи воспоминаний из заброшенного Храма Немеса — просматривал быстро — и ставил паузы, останавливаясь ровно там, где нужно — артефакты стазиса, чтобы согласие невесты было добровольным; изъятые кольца; каждый удар выскочки Корая по лицу; кровь на плитках пола и нападение на жрецов Немеса.
«Род Корай проклят и Немес тому свидетель» — повторил дядя мои слова на записи. Не улыбался, но судя по тому, как расслабленно он откинулся в кресле, как приподнялись уголки губ — у родичей скоро могут возникнуть проблемы.
По поводу Данов дядя так и не сказал ни да, ни нет. Точно так же, как и по-поводу пирамидки, на которую я снова залила записи пути к сокровищнице Да-арханов.
«… спальня в доме Тиров… две пирамидки вызывающе переливаются тонкими гранями на свету… на каждой снизу заметный оттиск печати — «собственность клана Корай»… на записях только карты, нарисованные тушью от руки, и пометки…».
Любой, кто посмотрел бы записи, сделал бы однозначные выводы.
— Джихангир, Джихангир, — это единственное, что протянул дядя, просмотрев проекцию дважды. — Зачем ты уничтожила исходники?
— Не нашла безопасного места, чтобы хранить.
Пирамидки дядя укладывал в шкатулку тщательно — по-очереди, устанавливая и фиксируя аккуратно, чтобы не повредить грани. В одном я была уверена точно — дядя лучше меня найдет способ, как распорядиться этой информацией на благо клана. Спасти Кораев или — уничтожить.
И… это — доверие. Все узлы плетений я сдала ему в руки, кроме — трех. Совершенно незначительных на фоне всего остального.
Иссихара при желании может подчинить любой заклинатель.
Я слышу шекков и, возможно, сойду с ума в ближайшие пятнадцать зим. Как Аксель. Это два.
Смерть Джихангира Корая — это моё условие клятвы старухи. Я потребовала «жизнь за жизнь». Это три.
— Что-то ещё, Вайю?
— Это всё, дядя. Ничего больше нет.
Точнее это всё, что я могу сказать.
И — четыре. Тоже не очень значительное.
«Я планирую убить Второго Феникса на этой декаде, дядя. Не переживай. Род Блау не пострадает».