И кто знает, что могло случиться, но Вольга по какому-то странному велению судьбы, с которой боролся, машинально проследил за взглядом Дарены, и вдруг целая волна чувств прошлась по его ранее каменно-безучастному лицу.
Сначала это было глубокое удивление, шок – оно, казалось, проникло во все уголки его морщин на лице. Затем ярким, давно забытым росчерком сверкнула на его лице радость – нечаянная, долгожданная, а от того дикая, ярая, где-то смешанная с воскресшей надеждой, где-то – с благодарностью самим небесам, а где-то и со страхом: а вдруг все происходящее – шутка, мираж, глупый сон?
Ну а после в лице старинного духа появилась и жадность.
Жадность-вера, жадность-неверие. Жадность-отчаяние. Жадность, которая может и погубить, и спасти.
Вольга, не отрываясь, пожирал глазами Настасью, которая в этот момент, ни о чем не подозревая, разговаривала со своим другом Женей. Дух не смотрел ей в лицо и не разглядывал фигуру – его вспыхнувший взор был направлен на ее левую руку, запястье которой обхватывала полоска горизонта с заходящим серебряным солнцем, примеченная недавно Дареной.
Миг – и старый дух оказался рядом с девушкой, низко, словно в поклоне, склонившись над ее рукой и разглядывая браслет – глаза его буквально впились в украшение. Подрагивающими пальцами он коснулся серебряного заката, обвивавшего девичье запястье.
Опешившая и ничего не понимающая Дарена даже моргнуть не успела – так быстро он переместился.
– Сюда подойди, – услышала она голос Вольги, который, наконец, распрямился, но все еще глядел на браслет Насти с вожделением – широкие ноздри его носа едва заметно раздувались, как от быстрого бега, а белки глаз покраснели.