Я хочу пойти к машине и свалить отсюда поскорее, но он дергает на себя, стискивая в объятьях и прибивая к своей груди.
— Дыши, моя хорошая, дыши.
Медленно гладит по спине и ни на секунду не дает вырваться.
— Я после Лондона не был ни с кем, Иванка. Хотя нормальному мужику в этом признаваться как-то стремно. Но я хотел только тебя, а ты спала с доктором. Хреновая картина маслом получается, но все равно простил и к тебе рвался, — смеется Димка, наклоняясь и зарываясь носом в мои волосы, укладывая подбородок на макушку.
— Я не спала с Игорем черт знает сколько, — бурчу себе под нос, вздыхая. — Да и, честно говоря, мы с ним не совпадали.
Объятия становятся крепче, мне кажется, еще чуть-чуть, и у меня треснут ребра.
Дима отпускает, быстро идет к машине, роется в бардачке. Что он ищет? Не понимаю. Нашел время. Мне зябко и страшно без его объятий.
Хлопнув дверью, Красинский возвращается.
— Вот, я хотел завтра, как-то романтичнее, но у тебя такое лицо, боюсь, до завтра мы не дотянем.
Он сует мне под нос красную бархатную коробочку.
Димка смеется.
— Иванка, ты за меня выйдешь? Правда, фамилия у меня теперь такая, что стыдно вслух произносить, но документы сыну мы должны поменять в любом случае.
Смотрю на Димку и, хихикнув, с душой кидаюсь к нему и крепко-крепко обнимаю. Мечты, оказывается, сбываются.
— Ну чего ты? То плачет, то смеется.
Я ощущаю счастье любви — неизъяснимое, новое, пугающее силой своего проявления в столь неподходящей, чумовой обстановке.
А мы все так же обнимаемся.
— Конечно, я за тебя выйду, Красинский, куда я от тебя денусь.
Эпилог
Пять лет спустяПотянувшись в постели, открываю глаза. Чуть вдалеке слышен детский зов. Кира не плачет, а просто тарабанит одно и то же, привлекая внимание.
— Мама, мама, мама!
— Она тебя зовет.
Не открывая глаз и улыбаясь, мой красавец-муж, лежа звездой на постели, обнимает двумя руками подушку. Не могу не смотреть на него.