Поддерживаемый невидимой рукой неизвестного союзника, Прохор влетел в световое кольцо, пахнуло знакомыми запахами, и он очнулся в своём теле.
Дёрнулся, ощущая под собой зыбкий прогнувшийся пузырь, оказавшийся шезлонгом, попытался вскочить, разлепил глаза.
«Приходи в себя», — долетел чей-то мыслеголос.
— Кто… ты?! — выговорил он непослушным языком.
«Прохориил», — ответили ему, и рука перестала поддерживать числопутешественника.
Руки Павлины обвили шею, мягкие губы ткнулись в щеку.
— Милый!
Прохор рухнул обратно в шезлонг, дыша как после неистового бега.
Перед ним возник Даныбай, приблизил лицо, пристально всматриваясь в математика оценивающими глазами.
— Где был?
— Сколько я отсутствовал?
— Полтора часа.
Прохор замер.
— Не может быть! Я думал… минут пять…
— Где был? — повторил вопрос снайпер.
— В несусветной реальности. — Прохор начал успокаиваться. — Сейчас расскажу. Не поверишь, кто меня сп… — Прохор запнулся, покосившись на Павлину, чьи тёплые пальчики поглаживали плечо, — кто мне помог.
— Админ, — пошутил снайпер.
— Прохориил.
— Н-да, — качнул головой Даныбай. — Хоть стой, хоть падай.
— Кто это? — прошептала Павлина. — Друг?
— Ох, не уверен.
Прохор дотянулся до стакана с глюйсом, ощутив небывалую жажду. Дан был прав, но ведь нормальные люди не спасают своих врагов? Это делают только друзья?
Холодная струя нарктоника освежила глотку, но спутала мысли…
Попытайтесь упредитьПереехали в деревеньку Сосновый Бор, которая оказалась, по сути, хутором на семь дворов, странным образом выжившим во времена угасания деревенского уклада жизни на всей территории России.
Дядя Серафима Николай Кузьмич, потомственный лесник в четвёртом поколении, как он утверждал, оказался крепким стариком семидесяти лет с гаком. Принял он гостей радушно и отдал им в пользование большую часть своего просторного дома, разделённого на четыре комнаты. Себе он оставил самую маленькую спаленку слева от входа, сразу за сенями, а гости разместились в большой спальне и в светлице, где стоял старый диван, сохранившийся ещё со времён советской коллективизации.
Жил старик один, поэтому особо извиняться Саблину за причиняемые неудобства не пришлось. Жена Николая Кузьмича умерла «от лихоманки» ещё в начале века, дети разъехались кто куда, и жил он один не меньше четверти века, крепкий, жилистый, длиннорукий, гладковыбритый, что для русской глубинки было редкостью.