Согласился убить сто сорок тысяч человек (а именно столько жило в этом городе по последним сводкам), надеясь, что я заберу его с собой и позволю избежать общей участи.
Неужели можно так сильно хотеть жить?
Я не понимала. Я не хотела.
— Ставится минимум на пятнадцать минут после команды, — пролепетал техник, смотря на меня с откровенным страхом, в то время как его пальцы летали над клавишами.
— Ставь, — милостиво разрешила я.
— Г-готово, — его голос дрожал. Неужели можно так сильно хотеть жить, что быть готовым предать своих?.
Я не произнесла больше ни слова, успела лишь увидеть ужас в глазах предателя, когда моя рука пошла вверх. Его губы приоткрылись, возможно, он хотел выкрикнуть что-то вроде: «Ты же обещала!» Но я не дала ему такой возможности, выстрелила ему в лицо и равнодушно наблюдала, как, словно в замедленно съемке, его тело падает на пол, задевает кресло, опрокидывает его и вместе с ним с глухим стуком таки достигает твердого полового покрытия.
Таймер на табло показывал отсчет времени.
Я сползла спиной по стене, точно так же, как совсем недавно обессиленный Александр. Я хочу что-то почувствовать, хотя бы ту боль, что рвала меня на части, когда он умирал, но я не чувствую ничего. Кажется, если бы мне сейчас отпиливали ноги тупой пилой, я бы не почувствовала.
Кто-то бежит.
Коридор узкий, и я могу видеть приближающихся, они имеют возможность передвигаться только по двое, больше ширина прохода не позволяет.
Я поднялась с пола. Двенадцать минут.
Нет уж, никаких команд отмены, мои дорогие, ничего у вас не будет, как и у меня…
И я полила пульт управления плазменной струей из ружья. И теперь отменить ничего нельзя. Мертвых не воскресить.
Голова закружилась, я пошатнулась, ухватилась ладонью за свежее поджаренный пульт управления и с шипением отдернула руку. Вот черт!
Перед глазами маячили черные круги, угольно-черные, как шерсть Хряща.
Я собиралась снова сесть на пол и дожидаться своей смерти, как вдруг меня осенило.