По лицу Алены то и дело скатывалась слезинка, но она молодец, не паниковала, не билась в истерике, с врачом разговаривала деловито и сосредоточенно. Когда дело дошло до капельницы, Суханов вышел. Этого он видеть не мог.
Уселся в свое любимое кресло перед камином. Его трясло. От страха за ребенка. От неопределенности. От непонимания. То, что он сделал, – это просто плохо или очень плохо? Или ничего, вполне себе обычно? Так поступают тысячи людей в стране, а если во всем мире – так и миллионы. Кто-то за это расплачивается, кто-то остается «при своих», а многие даже и с прибытком, с выгодой.
Суханов еще раз прошелся по всем пунктам: дорога пустынная, всего одна полоса, освещения нет, гололедица чудовищная, значит, никто по ней не поедет, по крайней мере до утра, когда уже рассветет: дураков нет так рисковать. Паспорт он забрал, никаких других документов, удостоверяющих личность Ларисы, в ее сумочке не было, он специально взял с собой маленький фонарик, чтобы ничего не упустить. Пистолет выбросил в сугроб, подальше от того места, уехал на другое шоссе и там по еще одной проселочной дороге забрался поглубже в лес.
Дверь в комнату дочери открылась, послышались голоса врача и Алены, и Суханов вскочил с кресла.
– Ну, что там? Что скажете, доктор?
Девочке стало полегче, врач оставил указания, что и когда делать, предложил госпитализацию, но Алена, не раздумывая, ответила категорическим отказом.
– Я сама, – твердо сказала она.
– Но если станет хуже – сразу госпитализируйте, – предупредил врач. – А так я пока ничего опасного не вижу.
Проводив доктора, Алена вернулась в комнату Лики.
– Ты ложись, Слава. – Она придвинула креслице поближе к кровати, поправила одеяльце на девочке и стала устраиваться на ночь. – Я здесь посплю, а ты ложись.
Ну да, как же, поспит она! Его жена из тех женщин, которых иногда называют сумасшедшими матерями.