– Я хотел предложить адекватно повстречаться. Теперь же мы можем себе это позволить?!
– Ничего я с тобой делать не собираюсь, – начинаю брыкаться, но от моих телодвижений его захват лишь усиливается.
– И именно поэтому притащила меня сюда, – смеется.
– Я тебя не звала. Ты сам пошел.
– Долго еще?
– Что? – затихаю, немного поворачивая голову.
– Будешь устраивать истерику?
– Сам ты истеричка. И вообще, где ты был все это время? Где ты был? Не звонил, не вспоминал… пока я там… я там…
Договорить он не дает, перебивает:
– Думал.
– Думал? Ты нормальный? О чем можно думать четыре месяца?
– О многом. Пошли в дом, у тебя губы синие.
– Никуда я с то…
На этих словах Ваня резко разворачивает меня к себе лицом и целует.
43
Иван
Можно сколько угодно убеждать себя в безразличии, но, когда его нет… никакие мысли не помогут сохранять холодную голову.
Только инстинкты с примесью злости. Будоражащий голод.
Азарина пестрит своим псевдонедовольством. Что-то еле слышно бормочет. Трогает мои плечи, оставляя на и так красной от солнца коже отметины.
Протестует, а потом срывается. Снова…
Словно летит с обрыва.
Я тебя поймаю, Тата. Конечно же, поймаю…
Впиваюсь пальцами в узкую талию. Жестко, без права на отступление.
– Я сдаюсь, Ванечка, – тихий Таткин голосок врывается в сознание ураганом, – сдаюсь…
Не могу от нее оторваться и отпустить не могу. Все условные, поставленные себе запреты тлеют.
Она дрожит в моих руках.
Красивые изгибы тела дурманят. Затмевают остатки рассудка.
Первая и такая ленивая медлительность движений тает.
– Подними руки, – толкаю Тату к дереву, избавляя нас от этой желтой тряпки под названием платье. – Ну же!
Нетерпение зашкаливает.
Матовая, бронзовая кожа. Гладкие плечи. Перебираю пальцами чуть выгоревшие волосы, вдыхая аромат сладких ягод.
Красивая. Самая красивая девочка.
Если бы ты только знала, насколько я тобой болен… как схожу по тебе с ума…
В воздухе все еще витает недоговоренность. Четыре месяца ада, когда тебя крутит, но ты изо всех сил противостоишь сам себе.
– Ты снова подстриглась, – трогаю ее, впечатываю в себя, как изголодавшееся животное.
– Ты заметил, – ее шепот распаляет.
– Я всегда все замечаю. Всегда… если ты много говоришь, значит, нервничаешь, – поцелуй, – а если сбегаешь от меня, то на самом деле очень хочешь остаться…
Снова целую, а она улыбается. Отвечает, поддается. Плавится в моих руках, уплывая в экстаз.