— Все, что я увидел, я записал, а вы просто тянете время и морочите нам голову! — возмутился доктор. — Виктор Александрович!
Виктор молчал, смотрел на меня, будто не мог решить, что ожидать. Пропади оно все пропадом, по-хорошему, мне стоило бы изложить все письменно, чтобы доктор не подслушал и не использовал, если дело все же дойдет до заседания дворянского собрания. Но я так и не удосужилась научиться писать.
— В таком случае ваши профессиональные познания вызывают сомнения, — заявила я. — Потому как ничто в вашем описании не может подсказать знающему человеку, на каком основании вы определили ранения именно как ножевые.
— Вы будете учить меня писать истории болезни?! Я не стану выслушивать бред сумасшедшего! — Доктор поднялся.
Виктор задумчиво посмотрел на меня. На него. Снова на меня.
— Анастасия, вы не могли бы пояснить?
Что ж, придется раскрывать карты.
— От ножа раны резаные, ровные, неосадненные, концы у них острые. От когтей — скорее колотые и колото-рваные, параллельны друг другу…
Хотя, если как следует помахать лапами, уже не поймешь, что там чему параллельно, а Мотя очень старался.
— …на концах переходящие в прерывистые царапины, относительно неглубокие. Вот здесь, — я потрясла листами, — ни слова об этом. Так что, я полагаю, заключение о происхождении ран — лишь ваши инсинуации, сознательные или нет.
Мужчины вытаращились на меня так, будто я вспрыгнула на стол, но вместо разнузданного танца начала зачитывать вслух названия всех восьми парных и семи непарных костей черепа.
— Удивляюсь вам, господа. Вы как будто на кухне никогда не были. Возьмите в погребе свиной окорок, полосните пару раз, а потом раздразните кота…
Мотя вывернулся из-под руки Виктора, почесывающего его за ухом. Подобрался и задергал хвостом, внимательно глядя на доктора, — так что не оставалось сомнений: он с готовностью поможет со «следственным экспериментом».
— …и сравните повреждения. Так что простите, Евгений Петрович, но ваши профессиональные заключения не стоят и ломаного… потертой змейки.
— Виктор Александрович, вы позволите вашей жене меня оскорблять?!
— Разве слова человека, не сознающего, что делает, могут оскорбить? — приподняла бровь я.
Виктор подавил улыбку. Доктор побагровел так, что я испугалась, как бы его инсульт не хватил. А я продолжала:"
"— Но раз вы оскорбились, значит, знаете, что я в своем уме.