– Я вышел из того возраста, когда мужчина отдается из признательности и падок на сорокапятилетних.
Он налил себе виски с водой, не торопясь выпил и вытер рот тыльной стороной руки.
– Он говорил превосходно.
Лоусон и Клаттон поняли, что речь идет о Малларме. Кроншоу часто посещал его вторники: поэт принимал литераторов и художников, беседуя с тонким красноречием на любую предложенную ему тему. По-видимому, Кроншоу недавно у него был.
– Он говорил превосходно, но говорил чепуху. Он высказывался об искусстве так, словно это самая важная вещь на свете.
– Если это не так, кому же мы нужны?
– Кому вы нужны, мне не известно. И меня не касается. А искусство – это роскошь. Главное для людей – это инстинкты самосохранения и продолжения рода. И только тогда, когда эти инстинкты, удовлетворены, человек разрешает себе развлекаться с помощью писателей, художников и поэтов.
Кроншоу замолчал, чтобы отпить еще глоток. Вот уже двадцать лет, как он не мог решить вопрос: любит он алкоголь за то, что он развязывает ему язык, или же любит беседу за то, что она вызывает у него жажду.
Потом он заявил:
– Вчера я написал стихотворение.
И, не дожидаясь, чтобы его попросили, стал медленно читать стихи, отбивая ритм вытянутым указательным пальцем. Стихотворение, возможно, было прекрасное, но в эту минуту в кафе вошла молодая женщина. Губы у нее были яркие, а в огненном румянце на щеках нельзя было обвинить простушку природу; ресницы и брови были подведены черным карандашом, а веки отважно выкрашены синей краской до самой переносицы.
– Вы ведь не слушали, – сказал он.
– Нет, что вы, конечно, слушал!
– Да я вас не виню, вы как нельзя лучше подтвердили то, что я только что сказал.
Она прошла мимо столика, за которым они сидели, и Кроншоу взял ее за руку.
– Посиди со мной, детка, и давай разыграем божественную комедию любви.
– Fichez moi la paix[49], – сказала она, оттолкнув его, и продолжала свое шествие.