Да разве по мне этого не видать?
Она закатывала глаза с густо накрашенными ресницами, обводила молодых людей долгим взглядом и сверкала желтыми зубами. Говорила она с простонародным акцентом, но с такой деланной светскостью, что речь ее невозможно было слушать без смеха.
– Вы, по-видимому, простыли, – серьезно объяснил ей доктор Тайрел. – Пожилые женщины легко простужаются.
– Ну, милый! Разве можно говорить такие вещи даме? Меня еще никто не называл пожилой!
Она как можно шире раскрыла глаза и склонила голову набок, поглядывая на него с невыразимым кокетством.
– В этом неудобство нашей профессии. Приходится забывать о галантности.
Она взяла рецепт и кинула на врача последний томный взгляд.
– Вы придете поглядеть, как я танцую, дорогуша? Ну прошу вас!
– Непременно…
Он позвонил, вызывая следующую больную.
– Приятно, господа, что вы были здесь и могли оградить мою добродетель.
То, что здесь происходило, нельзя было, в сущности говоря, назвать ни трагедией, ни комедией. Это вообще было трудно как-нибудь назвать, такая была тут смесь самых разных противоречий – и смех и слезы, и радость и горе, томительная скука и самый живой интерес (все зависело от того, как на это смотреть), столько было здесь кипучей жизни – страсти, глубокого смысла, смешного и печального, пошлого, простодушия и душевной сложности, были тут и счастье и отчаяние, материнская любовь и любовь мужчины к женщине; по этим кабинетам влачило свои тяжкие стопы сладострастие, бичуя без разбора и виновных и невиноватых, беспомощных жен и беззащитных детей; пьянство порабощало мужчин и женщин, заставляя их платить роковую дань; смерть наполняла эти комнаты своими вздохами; в них слушали биение зарождающейся жизни, наполняя душу какой-нибудь бедной девушки стыдом и отчаянием.
Глава 82
В конце года, когда Филип заканчивал свою трехмесячную практику в амбулатории, он получил от Лоусона письмо из Парижа.
«Дорогой Филип!"
"Кроншоу в Лондоне и был бы рад тебя видеть.