У нас было двенадцать детей, девять из них живы. Я сказал, что пора остановиться, но она женщина упрямая, да это и вошло у нее в привычку – думаю, она не успокоится, пока не народит человек двадцать.
Тут вошла Салли с пивом, налив кружку Филипу, она обогнула стол, чтобы налить и отцу. Он обнял ее за талию.
– Видали вы когда-нибудь такую хорошенькую, крепкую девчурку? Ей только пятнадцать, а можно дать все двадцать. Поглядите на ее щеки. Ни разу в жизни ничем не хворала. Вот повезет тому, кто на ней женится, правда, Салли?
Салли слушала все это с легкой сдержанной улыбкой, не слишком смущаясь
– ибо давно уже привыкла к отцовским выходкам, – но вела себя так естественно и скромно, что на нее приятно было смотреть.
– У тебя остынет обед, – сказала она, освобождаясь из его объятий. – Позови, когда пора будет подавать сладкое, ладно?
Мужчины остались одни, и Ательни поднес к губам оловянную пивную кружку. Он сделал большой глоток.
– Честное слово, на свете нет ничего лучше английского пива, – сказал он.
Филип смеялся. Его веселила эта сцена: смешной человечек в своем странном наряде, комната со старинной резной панелью, испанская мебель, английская еда; во всем этом вместе взятом была какая-то удивительная несуразность.
– Вы смеетесь, мой мальчик, вы не можете себе представить брака с женщиной из низов.
Он хлопнул в ладоши, и вошла Салли. Когда она убирала тарелки, Филип хотел подняться и помочь, но Ательни его остановил.
– Предоставьте это ей, мой мальчик. Салли, ты ведь не хочешь, чтобы он путался у тебя под ногами? Она вовсе не сочтет вас грубияном, если вы будете спокойно сидеть на месте, пока она подает к столу. К черту рыцарство! Верно, Салли?
– Да, отец, – потупившись, ответила она.
– А ты понимаешь, о чем я говорю?
– Нет. Но ты же знаешь – мать не любит, когда ты чертыхаешься.
Ательни громко расхохотался.