Когда мисс Антониа выплыла из магазина, встревоженный мистер Сэмпсон поделился своими огорчениями с миссис Ходжес.
– Да, ей пальца в рот не клади, – изрекла миссис Ходжес.
– Алиса, крошка моя, отзовись! – с раздражением пропел заведующий, решив, что страшно ей этим отомстил.
Мистер Сэмпсон был сердит. Его представление о костюме для эстрады никогда не шло дальше коротких юбок, вихря кружев и блесток, однако мисс Антониа выразилась на этот счет совершенно недвусмысленно.
– Барахло! – заявила она.
И сказано это было таким тоном, что не оставалось никаких сомнений в ее закоренелой антипатии к подобной дряни, даже если бы она и не добавила потом, что ее тошнит от блесток.
– Вы умеете рисовать, Фил? Почему бы вам не попробовать, может, у вас что-нибудь и выйдет.
Филип купил коробку дешевых акварельных красок и вечером, в то время как его шумливый шестнадцатилетний сосед Белл, насвистывая все те же три ноты, возился со своими марками, сделал парочку набросков.
– Спору нет, – сказал тот, – это ни на что на похоже.
Он был озадачен, однако тут же подметил опытным глазом, что платье будет выглядеть отлично.
– Она ведь тронутая, кто ее знает, может, ей и понравится.
– Скорее всего нет, – сказал мистер Сэмпсон, разглядывая decolletage[114]. – А ведь рисовать он умеет. Любопытно, почему он до сих пор это скрывал?
Когда доложили о приходе мисс Антонии, заведующий положил эскиз на стол с таким расчетом, чтобы артистка заметила его, как только переступит порог.
– Что это? – спросила она. – Почему вы мне не показываете?
– Да вот мы как раз вам это и собирались предложить, – равнодушным тоном сказал мистер Сэмпсон. – Вам нравится?
– Еще бы! – сказала она. – Да я его оторву с руками и ногами!
– Видите, я же сказал, что ездить в Париж вам ни к чему. Только скажите, что вам нужно, и все будет в лучшем виде.