– А мне негде прилечь, – ответил тот, и в голосе его была такая покорность судьбе, что у Филипа сжалось сердце.
– Неужели никто из соседей не разрешит вам где-нибудь полежать?
– Нет, сэр.
– Они ведь переехали только на прошлой неделе, – сообщила повитуха. – Никого еще не знают.
Чандлер растерянно помешкал, а потом подошел к юноше и сказал:
– Да, обидно, что все так получилось…
Он протянул ему руку, и тот инстинктивно взглянул на свою, проверяя, достаточно ли она чистая.
– Спасибо вам, сэр.
Филип тоже пожал ему руку. Чандлер сказал повивальной бабке, чтобы она пришла утром за свидетельством о смерти. Выйдя из дома, Чандлер и Филип долго шли молча.
– Поначалу тяжело переносишь такие вещи, – произнес наконец Чандлер.
– Да, – согласился Филип.
– Если хотите, я скажу привратнику, чтобы он больше вас сегодня не тревожил.
– Мое дежурство и так кончается в восемь утра.
– Сколько у вас уже было больных?
– Шестьдесят три.
– Прекрасно.
Они подошли к больнице, и старший акушер зашел спросить, нет ли для него вызова. Филип отправился дальше. Накануне было очень жарко, и даже теперь, ранним утром, в воздухе струилось тепло. На улице было совсем тихо. Филипу не хотелось спать. Работа кончена, ему больше некуда торопиться. Он пошел побродить, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной; ему пришло в голову сходить на мост и поглядеть, как занимается день над рекой. Полисмен на углу пожелал ему доброго утра.
– Поздненько вы сегодня, доктор, – сказал он."
"Филип кивнул и прошел мимо. Он облокотился на перила и стал глядеть в рассветное небо. В этот час огромный город был похож на обиталище мертвых. Небо было безоблачно, но звезды потускнели в предчувствии дня; над рекой висела дымка, высокие здания на северном берегу казались дворцами на очарованном острове. Посреди реки стояли на якоре баржи. Все отливало каким-то потусторонним лиловым цветом, бередящим душу и чуть-чуть пугающим; однако скоро воздух и очертания предметов побледнели; мир стал серым и холодным.