Иногда после бурно проведенной ночи у него так трещала голова, что он не мог даже выпить кофе и давал урок с большим трудом. Для таких случаев он хранил под кроватью несколько бутылок пива; кружка пива, а за нею трубка помогали ему переносить житейские невзгоды.
– Клин клином вышибай, – изрекал он, осторожно наливая себе пиво, чтобы пена не мешала ему поскорее добраться до влаги.
Потом он рассказывал Филипу об университете, о ссорах между соперничавшими корпорациями, о дуэлях, о достоинствах того или иного профессора.
– Послушайте, а мы ведь сегодня бездельничали. Вам не за что мне платить.
– Какая ерунда! – отвечал Филип."
"Тут было что-то новое, очень интересное, куда более важное, чем тригонометрия, которой он все равно не понимал. Перед ним словно распахнулось окно в жизнь, он глядел на нее – и душа его замирала.
– Нет уж, оставьте ваши грязные деньги себе, – говорил Уортон.
– Ну а как вы намерены обедать? – с улыбкой спрашивал Филип. Он отлично знал денежные дела своего учителя: Уортон даже попросил его выплачивать по два шиллинга за урок еженедельно, а не ежемесячно – это облегчало дело.
– Черт с ним, с обедом. Не впервой мне обедать бутылкой пива – это прочищает мозги.
Нырнув под кровать (простыни посерели, так давно они были не стираны), он выудил оттуда новую бутылку. Филип был еще молод и, не разбираясь в прелестях жизни, отказался разделить ее с ним; Уортон выпил пиво в одиночку.
– И долго вы собираетесь тут жить? – спросил как-то раз Уортон.
Оба они с облегчением перестали делать вид, будто занимаются математикой.
– Не знаю. Наверно, около года. Родные хотят, чтобы потом я поступил в Оксфорд.
Уортон пренебрежительно пожал плечами. Филип, к удивлению своему, узнал, что есть люди, которые не чувствуют благоговения перед этим оплотом науки.
– Зачем вам туда поступать? Вы ведь так и останетесь школяром, только более почтенным.