Это они будут марионетками, а не он, Иосиф Сталин. Он будет действовать их же руками, он будет лучшим другом их детей. Что надо сделать в первую очередь? Покончить с Рютиным. Окончательно реабилитировать того же Френкеля… Подготовить по спискам Кагановича другие реабилитации. Надо разворошить кусачий мужицкий улей, надо руками Ягоды завершить Волго-Балт и завершить другие грандиозные стройки. Мы построим социализм вопреки масонам и господину Шмакову.
Сталин ходил и ходил по своему небольшому квартирному кабинету.
В окно робко заглядывало летнее кремлевское утро.
XIII
Переведенный с другого узла, Степан Лузин ночевал в этом бараке всего лишь вторую ночь и только осваивался на новом подворье.
Из накуренного, провонявшего «кулацкими» портянками помещения Лузину давно хотелось выйти на воздух, подышать летними благодатными запахами, которыми даже в дождь тянуло от невеселых карельских лесов. Он боялся потерять место на нарах и не выходил. Особенно страдал Степан Иванович от папиросного дыма. В бараке стояла эта вечная папиросная гарь, она плавала в воздухе днем и ночью.
Блатные шумно играли в очко. За дощатым столом, подобно папиросному дыму, висел сплошной, особо циничный мат, сдобренный воровским жаргоном. Лузин за последние два года начал-таки разбираться в этой своеобразной лексике.
— Давай, старнад, шабашить, фармазоны тебя один хрен доконают, — ухмыльнулся пожилой, неделю не бритый вор. — Тебя-то в РУР[10] не затащить на аркане… А мне надоел этот руровский социализм. Ша! Ложусь ухо давить.
— Ты что, ссучился? Даю слово, банкую в последний раз!
— Тебе нечего ставить, старнад. Играл бы ты не в очко, а в подкидного со своей шмарой. Ссучился ты, а не я… — устало возразил пожилой. — Вернул бы ты сперва долг.