— Дай ее суда!
Корчагин выдрал из клюшинского Евангелия несколько плотных листов. Чиркнул спичкой и поджег. Сухая бумага не хотела гореть, может быть, она задубела от старости. Загорелась лишь со второй, предпоследней спички. Листы горели и освещали убогие стены избушки. На глаза ничего больше не попалось, Корчагин начал жечь лист за листом…
Кеша вспомнил про свой топор, валявшийся под стариковским примостьем. Корчагин отобрал у Кеши топор, велел Игнахе светить быстро сгорающими листами и начал тесать примостье на сухую растопку, выворотил из пола сосновую плаху, выбросил ее наружу:
— Возьмите топор, тешите!
Зырин опередил Кешу, проворно схватил топор.
Сопронов и Веричев жгли Евангелие.
— Растопляй! — крикнул милиционер.
Остатки Нового Завета полетели к порогу. Корчагин кинул их на кучу сухих щепок, лежавших на мокром от ночного дождя мху.
Пока Веричев пристраивался подпалить очередной лист, в его руке догорал предыдущий, и в этот момент бумага в руке Веричева вдруг погасла.
Зырин выворотил из пола три оставшиеся половицы и расколол их, ругая спадавший с топорища Кешин топор. Костер из сухих половиц быстро вошел в силу. Пламя шумело, хотя ветра уже не было. «Охотники» сушили рубахи, штаны и портянки. От одежды в рассветной утренней сини поднимался вонючий пар. Кеша только что разулся и пристроился посушить портянки, как вдруг ему было велено обуваться:
— Старика зарыть! — жестко рыкнул Корчагин.
— Где его зароешь-то, тут один мох, — пытался объяснить Кеша.
— Пойдем! — Зырин по спине шлепнул недовольного Кешу. — Стащим под выскырь.
— Куда под выскырь? — не согласился Кеша. — У нас и лопаты нет. Ты убил, ты и хорони…
Счетовод не дождался Кешу к мертвому телу. Фотиев уперся и не сдвинулся от костра. Зырин пошел один.