Час шестый

Запыхавшиеся и взволнованные, они сообщили, что Вера послала их за Васильем Даниловичем:

— Опеть Акимко Ольховский в бане сидит!

— Дымов? — переспросил матрос.

— Ыгы… — Серега рукавом вытер покрасневший от слез нос. Подростки взахлеб рассказали, как в баню пришел пьяный Аким, как Вера выгоняла его, а Дымов не уходил, все заревели, и она послала их в гору за народом…

— Ну! А реветь-то зачем? Пойдем!

Васька Пачин поднялся с лавки. Скорым шагом он вышел на солнечную зеленую улицу.

Народ, не желая силосовать, все еще сенокосничал.

Многие пришли на обед, сидели за самоварами у открытых окошек. Многие видели, как краснофлотец перемахнул через завор[5] и побежал под гору к роговской бане. Пьяный Акимко в красной разорванной косоворотке по-бычьи мотал головой, поднимался из-под горы навстречу матросу. Он пошатывался и пел свое:

Кабы прежняя сударушкаБыла не по душе…Васька Пачин ждал, когда пьяный поднимется выше.

— Мало ли кто кому по душе! — сказал краснофлотец, стараясь не повышать голоса. — Гляди, Аким! Больно далёко ты ходишь от Ольховицы.

— Ты кто такой, чтобы мне указывать? Куда хочу, туда и хожу!

— Доходишься…

— Ты, Васька, меня не пугай, я пуганый!

Аким выхватил из кармана двухфунтовую гирьку на длинной сыромятной бечевке. Гиря опоясала круг перед самым лицом, и Василий Пачин поспешно отскочил на два шага назад. Отстегивая флотский ремень, он не спускал глаз с пьяного Дымова. Может, и свой пивной хмель ударил матросу в голову. Зубы скрипнули у того и у другого.

— Брось гирю, Дымов!

Но Акимко заматерился и снова махнул гирей.

Матрос опять едва успел увернуться, но гиря чуть-чуть скользнула по голове. Дымов размахнулся в третий раз, и Пачин бросился на сближение, ударил Дымова бляхой морского ремня. Удар был не настолько силен и Дымов был не настолько пьян, чтобы не устоять на ногах. Он отступил, чтобы создать размах для своей гири, а Васька сблизился, чтобы размаха этого не было. Теперь не потребовались ни гиря, ни бляха. Кулачные удары посыпались с обеих сторон. Мужчины дрались молча и яростно.

— Мамка! — блажным голосом закричал Серега и побежал к баням.

Алешка припустил к реке той же тропкой. Тонька, молодая жена краснофлотца, уже бежала с речного берега:

— Василей Данилович, отступись! Батюшко, отойди… пожалей ты меня…

С такими же криками бежала из бани и Вера Ивановна, обе они смело бросились разнимать дерущихся. Тонька первая со спины схватила мужа за руки…"

"Васька вырвался, оттолкнул плачущую жену, давая свободу рукам.