Потом начинается: спаситепомогите, меня, несчастную, ссильничали…
— Или что похуже, — со знанием дела добавил парень, — может, гулящая?
Оля, вздернув нос, глянула снизу вверх и все же свысока:
— Само собой, какая же еще! Рыжая, вырез до пупка, когти полированные, да еще и губы крашеные — фу!
Колька, вспомнив пьяницу-красавицу, лишь ухмыльнулся.
— Интересно, что за военный? — вслух размышляла Оля. — Никогда его не видела.
В «Летчике-испытателе» народу было мало, и все наперечет. Упрямых зимовщиков знали в лицо, и не только письмоносица товарищ Ткач.
В окне Гладковых было светло. Вера Вячеславовна трудилась.
— Чайку попьешь? — спросила Оля, берясь за дверную ручку.
Колька представил себе Гладкову-старшую, неестественно спокойную, осунувшуюся, с покрасневшими, но неизменно сухими глазами, и снова без тени духов, цветных платочков, сережек.
«Нет, не хочу», — решил парень и отказался:
— Что ты, неловко, поздно уже.
Поцеловались и распрощались.
… На обратном пути Колька размышлял: а ведь неприятно будет приходить домой, а бати нет. Отец, он такой тихий, даже незаметный, никогда не лезет с нотациями, не дает советов, когда не просят. Не как иные: так, я все понял, сейчас наставлю — а сам дурак дураком. Нет, отец молча занимается своими делами, не чураясь при этом ни прибраться, ни окна помыть, ни собрать поесть.
Конечно, не это главное. Просто Колька и самому себе бы никогда не признался, как до сих пор чертовски рад, что отец жив и что со времен его возвращения никак не может ни нарадоваться этому факту, ни намолчаться с ним. Разговаривали-то они, как и положено мужикам, редко.
Выяснилось, что и у Пожарских горел свет.
— Ты что, меня ждешь? — сурово вопросил Колька.
Игорь Пантелеевич тотчас возразил, указывая на бумаги и какие-то немецкие журналы, разложенные на столе:
— Конечно, нет, тружусь вот. Замерз, что ли? Чайку?
И тотчас отправился на кухню.
Вымывшись и переодевшись, Колька чаевничал, пристроившись с другого края стола. Уютно светила лампа, за задернутыми занавесками шел плотный снегопад.