Кто-то колотил в дверь и завывал вздорным голоском: «Убили-и-и-и-и! Украли-и-и-и!»
— Ну вот, — проворчал Остапчук, — хорошо б не первое.
— Второе тоже ни к чему, — согласился помятый Акимов. — Я открою.
На пороге оказалась мелкая и встрепанная Анька Останина — известная оторва лет двадцати, завязавшая пьяница, трудившаяся с недавних пор в столовой ремесленного училища раздатчицей, буфетчицей, уборщицей и почти всем. Хлопая рукавами, как ворона крыльями, вопила, выкатив глаза:
— Спите, товарищи? Разлагаетесь? А тут добро народное грабют на корню, все, все ж вынесли!
— Выключись, сирена, — прикрикнул Саныч, — толком говори, что случилось.
Акимов же, у которого все-таки с непривычки и после скудной закуски голова побаливала, поддержал:
— И что за манера — шуметь в общественном месте? Хулиганство.
Однако Останина продолжала голосить, да еще к слезам прибавилась злая истерика:
— Ах ну как же, понимаем! Наше дело — в тряпочку молчать, а ваше дело — почивать.
— В зеркале, каждый день, — огрызнулся Остапчук. — Садись и докладывай по порядку, а то мигом в вытрезвитель."
"— Права не имеете, трезвая я! — вызывающе заявила она, плюхнулась на скрипучий стул, закинула ноги, одну на другую (отменные, к тому же в чулках, это зимой-то!).
Саныч покосился на это безобразие, дернул бровями, рыкнул:
— Раз трезвая, так и веди себя как следует.
— Прошу вас, — пригласил Акимов.
Чуть притихшая от непривычного обращения, Останина принялась излагать дело:
— С утра прихожу в столовку, а тут — батюшки мои! Дверь нараспашку, бутылки с ситро разбитые, раздавленные пироги, шоколад валяется… «Серебряный ярлык», между прочим! Конфеты побросали, подавили, плавают в лужах, сахарин распатронили…
Остапчук приостановил:
— Притормози, тпру-у-у.
— Ну я и говорю, Иван Саныч, для приема товара, со двора.
— Кто запирал ее вечером?
— Тетя Тамара, она позже уходила.
Царица Тамара, заведующая столовой, по не вполне понятным причинам покровительствовала этой мелкой заразе. Анька ее уважала, побаивалась и называла тетей, хотя в родстве они не состояли.