— Как управилась, так и пришла. Я к вам, товарищ капитан Николай Николаевич.
— Слушаю вас, товарищ свидетель, — холодно отозвался Сорокин.
— Если товарищи не возражают, наедине.
Товарищи не возражали и оба сгинули в момент. Николай Николаевич указал на стул:
— Присаживайтесь.
— Постою. — Тамара Тенгизовна, бросив быстрый взгляд в сторону двери, все-таки для надежности прикрыла ее и вернулась.
— Николай Николаевич, надеюсь, понимаете, что так нельзя?
— Почему нельзя-то, Тамара Тенгизовна? — Сорокин кивнул на вещдоки, лежащие на столе.
Царица Тамара сплела длинные пальцы в особый коврик, выражающий снисхождение и высокомерие в равных частях. Склонив голову, слушала, не перебивая, но с явным снисхождением к слабости ближнего, несущего чушь.
— Если прямо сейчас начать инвентаризацию, — продолжал раздраженно Сорокин, — полагаю, причины этой, с позволения сказать, имитации вскроются немедленно.
— Какие же?
— Проворовалась Анька. А вы, простите, личными женскими своими симпатиями руководствуясь, не видите ничего плохого в том, чтобы хорошо знакомая вам воровка орудовала чуть ли не на глазах у всех, расхищая государственное добро….
— Обижаете, Николай Николаевич.
— Чем же, Тамара Тенгизовна?
— Неужели вы думаете, что я не помню слова моего великого земляка, товарища Сталина? — внушительно вопросила она.
— Так что же? — более резко, чем следует, прервал Сорокин.
— А то, что вы забываете главное. А главное для нас что? Интересы народного хозяйства. Вот сядет она, и что же получит хозяйство — шиш с маслом? Поступило такого рода предложение: Останина Анна Игоревна добровольно, в порядке активного раскаяния, внесет сумму пропавшего в счет погашения.
— А ты уж все подсчитала? Или заранее знала? — язвительно спросил Сорокин.
— Как же иначе, — невозмутимо призналась Царица Тамара, — конечно. Продолжая честно трудиться, она возместит ущерб народному хозяйству…
— …как же, понимаю, — снова поддел он, — по прошествии времени она и себе все обязательно возместит, из того же государственного кармана.