«Точно не она, — твердо решил Сергей, — бесхитростный, непрактичный, рассеянный счетовод — это что-то… Нет, не она, не та Галина. Да и мало ли Галин Ивановн…»
— Я купил билет ей в вагон матери и ребенка…
Яковлев закрыл лицо руками:
— Она беременная. Мы так ждали этого… простите.
Захотелось выскочить из кабинета или хотя бы отвернуться, чтобы не наблюдать вот этого всего, когда взрослый, солидный товарищ из госбезопасности с трудом удерживается, чтобы не взвыть.
— Еще водички?
— Ничего, благодарю… в общем, я вышел на платформе, где толкучка, вы знаете.
Он отнял руки от лица:
— Помогите, товарищи. Как это может быть, чтобы человек просто пропал, как не было? Неужто за это мы воевали, ради этого победили?
Не было ни малейшего надрыва, пафоса в его голосе, в словах, это была тихая, отчаянная мольба, крик о помощи несчастного, осиротевшего человека.
Акимов вдруг вспомнил слова старого преподавателя на курсах следователей: «Если, Сергей, хотя бы однажды станет тебе недосуг выслушать, или на людей плевать, или просто скучно — немедленно разворачивайся и сразу рапорт на стол. Беги куда угодно, но следователем не оставайся ни минуты». Он представил, сколько пришлось пережить этому Яковлеву, что он должен испытывать, скромный снабженец-хозяйственник, каждый раз, когда видит перед собой очередную посиневшую пятку с криво накорябанным номером.
Возможно, нечто в том же духе блуждало в голове у Остапчука: лицо у него было сочувствующим. Правда, что-то было не так с поджатыми губами и выражением глаз.
Яковлев ни с того ни с сего принялся умиленно рассказывать, с каким восторгом Галочка описывала фасон вожделенной шубки, как беспокоилась о том, не слишком ли дорого и пойдут ли ее сапожки под обновку.
— Товарищ Яковлев, если у вас имеются конкретные претензии, то их лучше направить в прокуратуру.