Просто все в них странным образом контрастировало друг с другом. По отдельности каждая черта в облике сестер была красива сама по себе — их большие глаза, например, могли бы ошеломить, принадлежи они любой другой женщине. Но при этом все в них было «чересчур» — волосы казались слишком черными, словно сгустки непроглядной тьмы, и в сочетании с пергаментно-белой кожей и кроваво-красными губами создавали нелепый, шокирующий образ. Они казались нереальными, эти сестры. Нереальными, пугающими, напоминавшими оживший кошмар.
Он вновь был очарован ее красотой.
— Цирцея! Это потрясающе! Все в порядке, ты принадлежишь к королевскому роду, и мы можем пожениться!
— Мы должны быть уверены в том, что ты действительно любишь ее, — сказала одна из сестер, Люсинда, прищурив глаза.
— Да, уверенными, — сказала другая сестра, Марта.
— Мы не можем просто…
— …позволить нашей сестре выйти замуж за…
— …монстра! — осуждающе выкрикнули сестры в унисон.
— Монстра?! Да как вы смеете! — огрызнулся Принц.
Сестры рассмеялись:
— Это то, что мы видим…
— Монстр!
— Ну, другие могут, конечно, находить тебя достаточно привлекательным…
— …но у тебя жестокое сердце!
— И мы видим, насколько уродлива твоя душа.
— Вскоре все увидят, какой ты жестокий зверь!
— Сестры, прошу вас! Дайте мне сказать! В конце концов, он мой! — воскликнула Цирцея, пытаясь успокоить своих сестер.
— В этом нет необходимости, — сказал Принц, проявив наконец свой страх — то ли перед сестрами, то ли перед возможностью навсегда лишиться стоящего перед ним очаровательного видения. — Теперь мы можем пожениться. Я никогда не встречал такой прелестной женщины, как ты, Цирцея. Теперь на нашем пути нет преград. Ты должна стать моей женой!
— Твоей женой? Никогда! Теперь я вижу, что ты был влюблен только в мою красоту. Я клянусь, что ни одна женщина не захочет больше стать твоей, как бы ты ни пытался очаровать ее! Во всяком случае, до тех пор, пока ты будешь оставаться таким, какой ты есть — тщеславным и жестоким.
Той ночью смех сестер можно было услышать по всей стране. Он был таким пронзительным, что заставил взмыть в воздух сотни птиц и перепугал всех жителей королевства, даже Гастона — а пока Гастон и другие спрашивали себя, что за жуть происходит вокруг, Цирцея продолжала накладывать свое проклятие.