И если он ее разлюбит и бросит, то что же с ней будет? С ней и с Таткой? Как жить? На что жить?
Она судорожно хватает трубку старенького, давно разбитого и склеенного скотчем телефона и набирает номер мужа. Только услышать его голос, всего несколько слов, чтобы быть уверенной, что сегодня после работы он вернется домой. Руки дрожат, в горле стоит ком, который никак не удается сглотнуть, и от этого голос Ксении звучит сдавленно и испуганно.
– Что? – тревожно спрашивает муж. – С Таткой плохо?
– Да нет, с ней все нормально, она спит.
– А что тогда?
Он никогда не понимал, зачем она звонит ему на работу без дела, просто так. Он не понимал ее страха, не видел оснований для беспокойства и сердился.
– Не знаю, – она уже почти плачет, с трудом сдерживается. – Мне как-то тревожно стало. С тобой все в порядке?
– Да что со мной случится, Ксюша, ну что ты, право слово, как маленькая.
Вот и сейчас сердится, она по голосу слышит. Муж недоволен ею, глупой, плохо выглядящей, которая даже здорового ребенка родить не смогла.
Она плачет в трубку, так горько, так отчаянно, всхлипывая и подвывая, она так устала от вечного безденежья и ежечасного беспокойства за девочку, от этих неотмывающихся окон, от просачивающегося во все щели холодного сырого воздуха, от пятен на потолке и от старой клеенки на столе в кухне, с которой от многолетнего мытья стерся рисунок…
– Ксюшенька, солнышко мое, – ласково говорит муж, – я все понимаю, я знаю, как тебе тяжело, но потерпи еще чуть-чуть.
От этих слов, сказанных так тепло, так мягко, она немного успокаивается. Ей кажется, что она почти видит его, сидящего, нет, расхаживающего по служебному помещению взад и вперед – такая у него привычка, он совершенно не умеет разговаривать по телефону, сидя на одном месте, ему обязательно надо двигаться. Высокий, стройный, густые хорошо подстриженные черные с сильной проседью волосы, смуглая кожа, выразительные темные глаза, густые загнутые вверх ресницы, и весь он напоминает горький шоколад – темный, сладкий, но без приторности.
– Прости, – бормочет Ксения, – я больше не буду. Я уже не плачу.