– А потом что?
– Занятия в зале. Крытый каток для малышей не предусмотрен, там занимается олимпийский резерв. А у малышей будет общефизическая подготовка и хореография. Здесь же, вон в том здании, – она показала рукой на круглый купол. – Будете приводить мальчиков? Или вас интересуют только занятия на свежем воздухе?
– Нет-нет, – поспешно ответила Люба, – они обязательно будут заниматься.
– Это хорошо, – кивнула тренер, – у вас хорошие мальчики, очень способные, с отличными данными. А то, знаете, многие родители водят детей только на каток, чтобы ребенок воздухом дышал, а как только начинаются занятия в зале, перестают приходить.
Еще только две недели, максимум – три, если повезет с погодой. А что потом? Если Юрцевич в ближайшее время не появится на катке, он и не узнает, где будут заниматься Саша и Андрюша. И Люба больше его не увидит. Фу-ты, глупости какие в голову лезут! При чем тут Юрцевич? Просто ей нужно понимать, где и когда будут проходить тренировки, чтобы составить свое личное расписание, вот и все.
Теперь Люба особо пристально вглядывалась в племянников и каждый раз находила в них все больше и больше черт, унаследованных от отца. У Сашеньки те же светящиеся добротой и теплом глаза, Андрюшка разговаривает точно так же, как Юрцевич: задумчиво и негромко. Саша, поймав издалека любой направленный на себя взгляд, обязательно улыбнется в ответ, даже незнакомому человеку. Андрюша, когда обижается на кого-то из взрослых, на тетку или, например, на бабушку, никогда не дуется и не скандалит, он молча целует их в щеку и уходит в детскую – бывшую комнату Нади, точно так же, как уходил в последний раз Юрцевич.
Она наблюдала за мальчиками, а перед глазами стоял их отец, которого Люба все никак не могла выкинуть из головы. Спустя два дня после той встречи на катке она увидела Юрцевича во сне. Сон был странным, непривычным – такие Любе прежде никогда не снились. Более того, он был не просто непривычным, он был пугающим.
Люба не была старой девой, в том смысле, что не была девственницей. Она знала физическую близость, но, по сути, оставалась девицей, потому что никакой радости эта близость ей не принесла. Нет, ей не было плохо, или, к примеру, больно, или отвратительно. Ей было никак. Она ничего не чувствовала и ничего не поняла.